Главная / Ростовские характеры и лица / Наш сосед Даниил Кондратьевич: (из рассказа В. Фоменко «Фиша»)

Наш сосед Даниил Кондратьевич: (из рассказа В. Фоменко «Фиша»)

Фоменко
Владимир Дмитриевич (1911 — 1990)

Русский советский писатель.

Родился в городе Чернигове. В1915 году отец будущего писателя перевёз семью в Ростов-на-Дону. Последние годы своей жизни В.Д.Фоменко жил и работал в Старочеркасске.

Его любимым жанром был рассказ. Некоторые из которых, такие как «Пасечник», «Фиша», «В ненастье», были включены в антологию российского рассказа Библиотеки всемирной литературы.

Читать полностью »
Фото с сайта donvrem.dspl.ru

Главным произведением писателя стал двухтомный роман «Память земли», посвящённый изображению социальных коллизий при строительстве в начале пятидесятых годов XX века Цимлянского гидроузла.

В данном эпизоде «Ростовологии» мы размещаем в некотором сокращении рассказ В.Фоменко «Фиша» из сборника «Человек в степи»



Нажмите для увеличения. Сборник рассказов Владимира Фоменко Человек в степи. Фото с сайта Cenav.ru
Сборник рассказов Владимира Фоменко «Человек в степи». Фото с сайта Cenav.ru

Фоменко, В. Фиша [Текст]: рассказ // Фоменко В. Д. Человек в степи /В. Д Фоменко.- Москва: Советский писатель, 1981.- С. 296-307

Наш сосед, Даниил Кондратьевич, был горячим охотником. Он, как рассказывали мои родители, еще до революции имел и двухстволку, и ягдташ, хотя люди рабочие таким благородным делом не занимались. Даниил же Кондратьевич, бывший уже тогда известным котельщиком-паровозоремонтником, дозволял себе удовольствие стрелять на лоне природы…

Нажмите для увеличения. Картина Валентина Губарева. Фото с сайта zviazda.by.
Картина Валентина Губарева. Фото с сайта zviazda.by

Картина Валентина Губарева.

Происходил он из казаков станицы Курмоярской, но, несмотря что родился также, как его отец, в Ростове, а с детства равно как отец и даже дед, работал в тех же железнодорожных мастерских, бродили в нем сельские (сказать теперь новым языком) гены. И не просто сельские гены, а именно казачьи, зовущие не только к саду-огороду, но и к лодке, собаке, дорогому ружью.

Наша городская окраина лежала под высокими буграми; откосы этих бугров, поросшие терном и дерезой, нависали над крышами хибарок, серебрились выжженной полынью, желтели пластами ноздреватого камня-ракушечника, из которого клал весь народ все фундаменты и огорожи.

Далеко вверху, за взбегающей тропкой, за фабриками «Красный шорник», «Красный текстиль», «Красная макаронщица», шумел в Ростове базар; где-то там, Бог знает где, громыхали трамваи, а здесь, на узкой овражистой полосе, между буграми и раскинутым внизу Доном, была особая, отгороженная ото всего страна с баркасами на берегу, с козами, пасущимися на фоне неба, на краю обрыва.

Нажмите для увеличения. Это была особая, отгороженная ото всего страна с баркасами на берегу. Фото с сайта Etoretro.ru
Это была особая, отгороженная ото всего страна с баркасами на берегу. Фото с сайта Etoretro.ru

Это была особая, отгороженная ото всего страна с баркасами на берегу.

Рядом с козами громоздились навалы стекол, тянулись на месте разрушенного бутылочного завода. Они, будто геологические образования, виднелись за много верст, потому окраина именовалась Стеклянным хуторком.

Низкая ракушечная огорожа Даниила Кондратьевича была обсажена плотными кустами акаций, сквозь их густые шипы мы разглядывали богатство соседа: его латунные патроны, стоящие в ряд на верстаке, его пегую гордую собаку. Имелись собаки у каждого из нас, маленькие лохматые шавки. Здесь же переступал длинными ногами гладкий грудастый пойнтер, похожий на скакуна, украшенный тяжелым ошейником с наборными бляхами…

Несмотря на то что в Стекольном жили и пароходные механики, и даже совслужащие, всю неделю, одевавшиеся «чисто», сосед ходил на работу нарядней всех – при галстуке и в шляпе. Зимой – в фетровой, летом – в дачной, соломенной, с лентой вокруг тульи. Во дворах звучали русские и армянские слова, люди поверх низеньких огорож почтительно здоровались с ним, одни произносили: «Здравствуйте, Даниил Кондратьевич», другие: «Баревцес, Даниил Кондратьевич» - и все говорили ему погромче, ибо, клепая паровозные котлы, был он от вечного звона молотков туг на уши. Видимо, чтоб не оскорблять соседей, если он, недослыша, промолчит, он заранее приподнимал шляпу, шагал размеренный, прямой, в глубочайших оспенных рябинах. Даже его уши и ноздри были с краёв зубчатыми, казались вырезанными ножиком.

Но сложилось так, что надолго, на все детство, отправили меня в другой город. Воротясь кавалером, спустился я в первый же час к берегу и тут осознал: это мой дом.

…Сосед, Даниил Контдратьевич, был жив-здоров.

После погибшего от чумки первого красавца пойнтера он держал теперь новую собаку, верней собачонку. Была она волоокой, по-цыгански черноглазой, при этом с белыми свиными ресницами и разумным, вечно пакостным, как бы порхающим выражением.

Нажмите для увеличения. В щенках звалась она Фишкой. Фото с сайта Nashorel.ru
Это была особая, отгороженная ото всего страна с баркасами на берегу. Фото с сайта Etoretro.ru

В щенках звалась она Фишкой.

В щенках звалась она Фишкой, а когда чуть повзрослела – это было уже при мне – стала Фишей.

Называл он свою Фишу на «вы», как называл в свое время на «вы» и красавца пойнтера, и других, прежних собак. Еще смолоду, то ли в самом деле веря в Бога, то ли из настырства, из аристократической потомственно-мастеровой блажи, а может, из казачьего курмоярского ухарства, считал, что, если к самому Господу обращаются на «ты», так с какой стати отдельному человеку произносить «вы», вроде это не один человек, а целая толпа?.. Поэтому он любому-каждому говорил «ты».

Но животному, поскольку оно не подобно Богу, даже не подобно человеку, надо, как философствовал Даниил Кондратьевич, говорить «вы». Так он и произносил:

- Гляньте, Фиша, мне в лицо. Чтой-то вы не хорошо смотрите.

- И, пожалуйста, - говорил он, - не вихляйтесь, Фиша!

Он брал ее за ременную сворку, водил шаг в шаг строго слева, чтоб у нее вырабатывались охотничьи манеры.

В городе гремело стахановское движение. Даниил Кондратьевич свершал по два производственных плана, даже по два с половиной и по три. Затем вел общественную профнагрузку в завкоме, цехкоме и подшефном ФЗУ,где часами обучал молодежь, разумеется, безвозмездно…

Возвращаясь домой, он стаскивал жгущие туфли, освобожденно шлепал по двору, по кремушкам и мягким травинам.

Умывшись, отдыхая, подзывал Фишу:

- Идите, Фиша, поздороваемся.

Он открывал перед нею ладонь, а если подхалимная Фиша намеревалась грохнуться на спину, подхватывал ее с огорчением:

- Да имейте ж, наконец, совесть!..

Кругом в соседних дворах семьи готовились к трапезе, хозяйки стряпались на легком воздухе, на сложенных под небом, под вишнями глиняных белых печурках с трубами из старых, с выбитыми донцами ведер, насунутых одно на другое. От печурок текли запахи пышек, жарящейся рыбы; Фиша, завидуя на чужое, втягивала все это энергичными подвижными ноздрями, и хозяин спрашивал:

- Вы беспризорная? Не имеете своего куска? И что вы глаза от меня отводите?..

В хибаре Даниила Кондратьевича давно было тесно от разросшейся семьи; завод предлагал ему в центре, в новостроевском многоэтажном доме, квартиру с ванной, с дубовыми гладкими паркетами. Он отшучивался: «Фише будет склизко».

А лупоглазая Фиша все перековывалась, почти не рушилась на спину. Она самолично карабкалась теперь на бугры, на самый верх, приглядывать хозяйскую козу с козленком и давить тарантулов. Татрантулы здесь водились от века.

Неизвестным образом Фиша умела выманивать тарантула и с размаху, чтоб не успевал куснуть, так быстро хлопала лапами, что издали казалось – танцевала на горячей сковороде, тешила этим хозяина.

- Спиноза, - отмечал Даниил Кондратьевич, знавший слова. – Чего, Фиша, будете стоить вы на охоте?

***

После Отечественной, через долгие годы, подъезжал я к своему двору. Ехал по асфальтовой вьющейся шоссейке, где топали когда-то драгильские лоснящиеся битюги. Вдоль асфальта мелькали кирпичные коттеджи, а на буграх, на фоне неба зеленели топольки на месте увезенных бутылочных стекол, так что название «Стеклянный» сделалось историческим. Да и вообще это место переставало быть захолустьем: городская культура перешагивала сюда через бугры.

Нажмите для увеличения. Даниил Кондратьевич был абсолютно белый, но завод не бросал. Фото с сайта Illustrators.ru
Даниил Кондратьевич был абсолютно белый, но завод не бросал. Фото с сайта Illustrators.ru

Даниил Кондратьевич был абсолютно белый, но завод не бросал.

Даниил Кондратьевич был абсолютно белый, но завод не бросал, собственноручно работал кувалдой и ручником, а на смену, как всегда ходил при дорогом галстуке.

Даниил Кондратьевич был абсолютно белый, но завод не бросал

Фиша уже околела. Хозяин продолжал ездить на охоту, но следующую собаку не заводил. Он закопал Фишу в углу сада, на пригорке, откуда виделось заречье с луговым левым берегом и всем горизонтом.

В каждую годовщину Фишиных похорон Даниил Кондратьевич в цех не являлся. Треугольник завода уже знал это. Знало, разумеется, и семейство, и в этот день никто не приближался к саду, куда хозяин удалялся с ягдташем и всею охотничьей амуницией. Бывало это поздней осенью, в бабье лето; он подходил к месту и, разгрузясь, положив ружье, опускался на землю, сидел, говорят, весь день.

Вот в такой день я все-таки пошел к соседу. Он не слышал шагов. Его ладонь опиралась на холмик, насыпанный над Фишей, голова в охотничьей фуражке была опущена. Он зашевелился, и я неожиданно для себя припал за кустом. Подло? Подло! Но я не ушел…

Нажмите для увеличения. Всего было понемногу. Фото с сайта Gorodkirov.ru
Всего было понемногу. Фото с сайта Gorodkirov.ru

Всего было понемногу.

- Вот такие дела, Фиша! – произнес Даниил Кондратьевич и, хлопнув по карману, достал отозвавшиеся спички, вытащил кисет. Я смотрел, как расстелил он носовой платок, поставил на него граненый стакан и поллитровку. Рядом, чтоб все находилось под рукой, насыпал соли.

Всего было понемногу, но было все, Головка чеснока, луковица, один помидор соленый, один свежий, и даже между сыром и складным ножом несколько греческих маслин. Видимо, любил побарствовать в поле. Откупорив бутылку, налил, опять закрыл бутылку, чтоб не выдыхалась. Наполненный стакан он держал строго, рука, исклеванная оспой, была торжественна.

- Помянем! – сказал он, медленно осушил до дна.

Сидел долго. Водка брала его, в общем-то непьющего человека. Он свернул козью ножку произнес:

- Не родились вы породной сукой, а стоили всех породных. И по перу работали, и по зверю. Помните, брали вы старого лисовина? Вот был хитрован!. Натоптал на снегу сам-один, как хорошее стадо, и во все овражки настрочил выходов. Никакой бы разведчик не распутал, а вы обернулись на меня и мовчки показываете глазами. Ох, были у вас глаза!.. – Он снова плеснул в стакан, понюхал маслину.

- Покоя вашим косточкам, Фиша.

Во дворах перекликались домохозяйки, что-то солили и мариновали на зиму, обменивались через заборы рецептами. Вокруг поднимались дымки, жители жгли сухую листву с деревьев, огудины с грядок, тряпье со дворов.

- А помните, Фиша, - сказал он, - ту казарку-подраночка, что понесло водой?..Нырнули вы без колебаний, без нежностей и гребетесь по волне, по ледяному шереху. Шерех густой, почти уж схваченный морозом, затирает вас с казаркой. Бегу берегом, кричу в голос: «Фиша, бросайте!» - а вы делаете вид, что не слышите, отказываетесь бросать эту казарку…  Вот, примерно, по такой широте и греблись вы. Гляньте, по такой ведь? – кивает Даниил Кондратьевич вниз, на светлый предзимний Дон.

………………………………………………………………………………

Аккуратно, чтоб не брызнуло, он разломил свежий помидор. Не разрезал, а именно разломил, чтоб в переломе виднелась приятная искристость.

- Уважали вы посолонцевать, Фиша! – сказал Даниил Кондратьевич, крепко макнул помидорину в соль, добавочно сыпанул сверху щепотью.

- Во всем Стеклянном только вы, Фиша, знали французские слова.

Он разжег козью ножку, произнес:

- Шерш, тубо, апорт.

Из коричневых, резко поклеванных оспой, зубчатых ноздрей шел густой дым, в стакане снова заплескалось.

- И слова знали, Фиша, и на травочке нетоптанной уважали поваляться.

Из травы на холмике он аккуратно выскреб нападавшую листву.

- Нехай вам весело икнется, Фиша.

В солнце, в разогретом воздухе летели паучки-авиаторы. Держась за свои паутины, плыли на всех потолках – и по середине неба, и в высоте, и над самой землей, где сидел Даниил Кондратьевич. Он опять потрогал, понюхал маслину, опять из бутылки забулькало, и чем больше он поддавал, тем непрерывнее вспыхивали картины.

- А помните, Фиша, - сказал он, - отправились мы по уточке к озеру? Солнце едва-едва на подъеме, все в пару, по воде розовость…

Нажмите для увеличения. Отправились мы по уточке к озеру. Фото с сайта Popgun.ru
Отправились мы по уточке к озеру. Фото с сайта Popgun.ru

Отправились мы по уточке к озеру.

А они, трое селезней, плавают у дальнего края под камышом, и никак не подойти туда. Мы с вами пригнулись в страданиях, вы аж дрожите…Я вам показываю рукой, шепчу: «Ступайте, Фиша, по-за камышом, зайдите с того края и пуганите на меня». И вы поняли. Глянули на меня своими глазами и побежали, забелелись своей спиночкой…  Все вы соображали, Фиша. Не то, что наш профорг. Болван. Ему одно, а он тебе двадцать. И глаза дурачьи, как с алюминия. – Он протянул к холмику стакан, торжественно сказал: - Земля вам пухом.

Осущил, с хозяйственностью вытряс из стакана в себя капли, разостлал на пригреве ватник, в голова стал примащивать ягдташ с нацеплявшимися воздушными паутинами, бегущими даже в безветрии. Был обед. Ребята на волейбольной площадке, козы, вечно блеющие на бугре, даже автомобили на недалеком асфальте примолкли; и в этой тишине, до того, как лечь, Даниил Кондратьевич поднял ружье и на радость охотничьей собаке Фише с обоих стволов шарахнул в гору.

Нажмите для увеличения. Фото с сайта Gunforum.com.ua
Фото с сайта Gunforum.com.ua

Скажи свое слово о любимом городе!

Вы можете отправить свой текст, напечатав его в поле "Примечание", либо  прикрепив файл с текстом.


* Поле, обязательное для заполнения

CAPTCHA