Главная / Ростовские характеры и лица / «Кокеев» (отрывок из книги В.Фоменко «Записки о камере»)Фоме́нкоВлади́мирДми́триевич (1911 — 1990)Ростовские характеры и лица

«Кокеев» (отрывок из книги В.Фоменко «Записки о камере»)

Фоме́нко
Влади́мир Дми́триевич (1911 — 1990)

Русский, советский писатель.

Родился в городе Чернигове. В 1915 году отец будущего писателя перевёз семью в Ростов-на-Дону. Последние годы своей жизни В.Д.Фоменко жил и работал в Старочеркасске.

Его любимым жанром был рассказ. Некоторые из которых, такие как «Пасечник», «Фиша», «В ненастье», были включены в антологию российского рассказа Библиотеки всемирной литературы.

Читать полностью »
Фото с сайта persons-info.com

Главным произведением писателя стал двухтомный роман «Память земли», посвящённый изображению социальных коллизий при строительстве в начале пятидесятых годов XX века Цимлянского гидроузла.

В 1937 году по ложному доносу Владимир Фоменко был арестован и около двух лет провёл в Ростовском следственном изоляторе. Об этом периоде он написал короткую, но необычайно яркую и ёмкую повесть «Записки о камере». Одну из её глав мы размещаем в этом разделе «Занимательной Ростовологии».



 Москва 1937 год. Праздничное убранство Большого театра к 20-летию Великой Октябрьской Социалистической революции. Фото с сайта krasfun.ru
Москва 1937 год. Праздничное убранство Большого театра к 20-летию Великой Октябрьской Социалистической революции. Фото с сайта krasfun.ru

Москва 1937 год. Праздничное убранство Большого театра к 20-летию Великой Октябрьской Социалистической революции.

КОКЕЕВ

Михаил Антонович Кокеев – типичный пиндос.

Пиндосы, то есть ростовские греки, когда-то приплыли в наши края с далекого Эгейского моря, со своего острова Пиндос, и здесь в языкатом Ростове, стали называться пиндосами. Пиндос, собственно, не каждый грек. Бывают греки курносые, голубоглазые, белобрысые, и пиндосами они не именуются, так как пиндос – мужик жгуче черноволосый, черноглазый, при здоровенном горбатом носе. То есть таком как у Михаила Антоновича Кокеева, у которого нос немыслимый – будто навешенный лодочный руль. Всех греков посадили сейчас как греков, а Михаил – русский, потому что его дед, кожемяка Кокидис, вступил некогда в цех русских кожевников, записал себя не Кокидисом, а Кокеевым, и теперь Михаил Кокеев сел не как грек, а как шофер первого секретаря крайкома партии.

 Крайкомовский ЗИС на ростовской улице. Фото с сайта findnews.ru
Крайкомовский ЗИС на ростовской улице. Фото с сайта findnews.ru

Крайкомовский ЗИС на ростовской улице.

Сколько человек в тюрьме не закаляется, а, входя в новую камеру, переступает порог с содроганием. К нам шофер Кокеев вошел, будто в уютную гостиную, радушно кивнув всем окружающим.

Он оказался из шоферов, прочитавших не три, не четыре полки книг, побывавшим за тридцать три года жизни во всяких компаниях. Главное же, был он талантливым от Бога. Просто так, от пупка!.. Я мгновенно ощутил его старшинство, безоговорочно подчинился ему, и он принял мою преданность, неколебимую верность.

***

Вы, читающие эти строчки, не поверите, что здесь, в тюрьме, мы смеялись больше, чем за все время свободной жизни. Иначе, если бы не это, мы давно б уж свихнулись, стали б царапаться ногтями на стену. Крайкомовский шофер Кокеев умел шутить.

В управлении, на Энгельса, тридцать три, били Кокеева очень много. Много даже по контриковским понятиям.

 Drawings from GULAG: книга о заключенных. Фото с сайта vestnikk.ru
Drawings from GULAG: книга о заключенных. Фото с сайта vestnikk.ru

Drawings from GULAG: книга о заключенных.

Сукровичный, весь распухший, он, промолчав сутки-другие, начинал делать губами упрямые движения, чтобы улыбнуться и что-нибудь сострить. Острил в буквальном смысле сногсшибательно, при этом как бы недоумевал: что он такое произносит, отчего хохочут?

Адвокаты, моряки дальних плаваний, коммерческие директоры – народ краснобайский, трепаться умеет. Трепаться, не взирая на выбитые на допросах зубы; основной сюжет – личная невероятная любовная история; каждый докладчик старается «залить» с реальными деталями, психологиями, достоверностями, но при всем мастерстве номеров кокеевская виртуозность есть кокеевская!

Передавать эти соревнования нельзя. Это Ростов-папа с его выпуклой образностью, с бытовыми удивительнейшими ситуациями в стиле великого Боккачо, только еще более ростовскими. Кокеевскими.

 Зарешёченная улыбка. Фото с сайта mysliwiec.dreamwidth.org
Зарешёченная улыбка. Фото с сайта mysliwiec.dreamwidth.org

Зарешёченная улыбка.

Завидую я талантам Кокеева? Еще бы! Конечно, завидую! Я ведь литератор, какой-никакой, а все же поэт, человек, с детства влюбленный в слова, вечно, почти непрерывно обдумывающий строчки, получающиеся-не получающиеся фразы. Кокеев же, не трудясь, не мучаясь, с ходу хватает любую мысль и даже, наверное, не задумываясь, творит свои произведения. Да какие!!! Не просто любовные, а сплошняком немыслимые. Звучал здесь и один строгий рассказ. Как бы исторический. Назывался «Яша, не бери» произносился, разумеется, Михаилом Антоновичем Кокеевым и начинался, когда в двери возникал новенький, какой-нибудь солидный приват-доцент.

- Вы откуда родом? – благодушно спрашивал Кокеев, будто хозяин аристократической залы.

- Родом из Новоград-Волынска, - радуясь, что здесь не лупят, отвечал приват-доцент.

- Боже ж мой! Из Новоград-Волынска! – восклицал Кокеев и если б новенький оказался совсем не из Новоград-Волынска, а из неизвестного, скажем, Новоград-Сысольска, Кокеев все равно восхищенно бы ахнул: - Господи! Так идите ж сюда!

Приват-доцент в трусах, с сидором, переступает через ноги, через плечи и головы контриков, деликатно полуприсаживается на корточках.

- Даже Питер до сих пор вспоминает Новоград-Волынск! – сообщает Кокеев. – Помните ж про градоначальника, про этого вашего, как его…

- Кажется, Бартеньева, - говорит новенький.

- Да, конечно, Бартеньева! А его ж наследница дочь, эта немыслимая красавица, такая, как Вера Холодная. Она ж тоже Вера. Помните?

- Н-не припоминаю. Я ведь еще смолоду уехал из Новограда…

- Ах так… Так, значит, вы и о поручике Каховском плохо помните? Как же вы? – возмущается Кокеев, и рассказывает, как Вера единственная дочь градоначальника, помолвленная с поручиком, князем Каховским, остается ни при чем.

– Начинается ж война с кайзером Вильгельмом, возникает, вы знаете, неприглядное дело военного министра Сухомлинова с этой кражей армейских обмундирований, и тут поручика, честнейшего, благороднейшего человека, обвиняют в казнокрадстве, хотят по законам военного времени расстреливать. Однако Каховские-то ведь Рюриковичи, отношения с Николаем и с императрицей тесные – и поручика милуют, ссылают в Сибирь, где он и умирает от тоски по невесте.

Кокеев с горечью улыбается. Вот, дескать, судьба!..

 Звезда «немого кино» Вера Холодная в сцене из одного из своих знаменитых фильмов. v-vulf.ru
Звезда «немого кино» Вера Холодная в сцене из одного из своих знаменитых. v-vulf.ru фильмов.

Звезда «немого кино» Вера Холодная в сцене из одного из своих знаменитых фильмов.

Жених погиб, а красавица, хоть, конечно, и погрустила, но вот кончилась война, появился в городе комиссар в кожаных галифе, в автомобиле, и Вера уже замужем.

А поручик-то Каховский, оказывается, жив. Только ослеп. Заросший бородой от глаз до пояса, просит на улице милостыню вместе с мальчиком-поводырем Яшей. Выходит из автомобиля Вера, протягивает мелочь, говорит:

- Возьми, мальчик.

Поручик же, услыхав голос Веры, содрогнувшись, говорит:

- Яша, не бери.

Вере неудобно – вроде мало дала. Она дает больше. Яша радуется: вот теперь будет хорошая еда, он тянет ручонку, а поручик, по-прежнему безумно влюбленный, приказывает:

- Яша, не бери!

Это при всей улице. Вера стягивает с пальца кольцо:

- Возьми, мальчик.

Поручик отстраняет подарок.

Кокеев, изображая, как поручик отбивает дрожащие жадные пальчики поводыря, звучно, с размаху ляскает доцента по колену; доцент слабо отсовывается, стараясь и уберечь колено, и чувствуя себя все же в странном, двусмысленном положении, а Кокеев изображает, как Вера вынимает из ушей фамильные бриллиантовые серьги; но все тщетно – Каховский отталкивает детские ручонки от драгоценностей, приказывает:

- Яша, не бери.

Вера взбешена, что всего, что она дает, оказывается мало; дама ж она красоты потрясающей, действительно, как Вера Холодная, а главное, натура-то дворянская, экзальтированная, готовая умереть! Чтоб отдать городскому нищему последние богатства, Вера сбрасывает манто, жакет, юбку…

 Афиша фильма с участием Веры Холодной. Фото с сайта vnikitskom.ru
Афиша фильма с участием Веры Холодной. Фото с сайта vnikitskom.ru

Афиша фильма с участием Веры Холодной.

- Яша, не бери! – кричит поручик, а Кокеев обеими руками трясет доцента за плечи; голова доцента взбрасывается, отчего он житель Новоград-Волынска, начинает окончательно прозревать и, уже твердо поняв, что выглядит на всеобщем обозрении остолопом, оскорбленно встает. Аудитория в восторге грохочет. Вот они наши минуты полного душевного освобождения, минуты, не принадлежащие никакому на свете НКВД, а только нам, смеющимся.

Щелкает дверь, возникает еще один новенький – товарищ, вполне годящийся для «Яша, не бери», и это понимает вся аудитория, радостно оглядывает новенького.

- Вы откуда, позвольте, родом? – деликатно осведомляется Кокеев.

***

Самым неожиданным оказалось, что Кокеев является секретарем нашей подпольной парторганизации. Секретарем именно здесь, в камере, о чем я не имел понятия. Правда, меня в камере постоянно не было – пребывал на допросах, сидел в карцере, стоял на конвейере: но когда был здесь, то делил ведь с Кокеевым каждую кроху пайки, любую затяжку. Почему ж он и тогда молчал? Конспирация – это так, а все ж таки на общей куртке шептались, поверяли самое сокровенное – и подлость моей невесты, и допросные дела Михаила, - мол, не объявиться ли ему греком, может, это спокойнее, чем его крайкомовское шоферство? Потом решили: глупость! К ситуациям крайкомовским приплюсуют еще и греческие.

Короче, дружба дружбой, а в подполье не лезь, суконным рылом в калашный ряд не суйся… Ну а почему возвеличили Михаила Антоновича? Отчего так решила верхушка, политкаторжане?

Опытный уже арестант, я вычислил, что сидящие на всех этажах старые большевики знали о Михаиле Антоновиче давно, еще когда он был на воле. Сказать точней, знали его последние часы на воле. Было это, когда секретаря крайкома партии Бориса Петровича Шеболдаева, связали, в прямом, физическом смысле скрутили по рукам-ногам.

 Одна из типичных советских манифестаций конца 30-х годов XX века. Фото с сайта mediaspy.ru
Одна из типичных советских манифестаций конца 30-х годов XX века. Фото с сайта mediaspy.ru

Одна из типичных советских манифестаций конца 30-х годов XX века.

Друзья стали молниеносно отмежевываться от него и на всех трибунах громить Шеболдаева (Борис Шеболдаев, в 1934—1937 гг. первый секретарь Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) в Ростове-на-Дону. Расстрелян в период сталинских репрессий 1937 года. Реабилитирован в 1956 году.) И вот здесь-то Кокеев, крайкомовский шофер, заявил, что Шеболдаев – честнейший человек, а те, которые его громят на трибуне, пусть на этой же трибуне расскажут, как вчера вылизывали зад у Шеболдаева.

Откуда это сообщение? А из тюряги! Хотя тюряга – учрежедние окруженное стенами, решетками, козырьками, проволокой под высоченным напряжением, но сидящие в камерах преотлично знают о посадках все, ибо коммунистов сажают непрерывно, и они передают о каждом звучавшем на конференциях выступлении, даже отдельной реплике, не говоря уж о такой фразе, какую выпалил Кокеев, и это думаю, и определило избрание Михаила Антоновича.

***

Любое избрание благородных людей – это нравственно, это борьба. Михаил Антонович избран бороться. Как именно он делает это, я не знаю, я ж не лезу вслед за ним от одного сидящего на полу человека до другого или третьего, не перешагиваю через плечи и головы по нашей огромнейшей пересыльной трехсотчеловечной камере, где люди в середке и в дальних углах постоянно передвигаются, заключая торговые сделки, ремесленничая, выясняя имена каких-нибудь посаженных или непосаженных, нужных адресату людей; а в этом шевелящемся широком море вольготно, как рыбка плавает Кокеев – сверхматершинник, трепач, обожаемый камерой рассказчик «Яша, не бери».

Но сейчас, глухой ночью, когда лежу возле Кокеева на общей куртке, вижу, что Кокеев ни капли не спит, хотя и лежит не шевелясь, тесно зажав веки; и мне хочется спросить: «Отчего, Миша, не спишь? Оттого, что тебе страшно?» Однако спрашивать об этом не с руки – слишком уж накалены в полночь электролампы, сияющие с такой яркостью, что вроде, заговори – и вахтер, глянувший в глазок, враз определит, что говорю. По моим губам определит при такой яркости… Это, конечно, дурь, нервы, но действительно ж нелепо средь ночи расспрашивать человека – зачем тебе это секретарство? У тебя ж не десять жизней, у тебя ж только одна. И эта камерная, тонкая, как паутиночка. А ты ее раскачиваешь вроде это канат.

 В сталинских застенках 30-х годов. Фото с сайта stihi.ru
В сталинских застенках 30-х годов. Фото с сайта stihi.ru

В сталинских застенках 30-х годов.

Такие соображения лезут, лезут в голову: арестанты вокруг спят плотными валетами, другие, не имеющие места, спят торчком или полуторчком, привалясь к параше, к затылкам, к ушам, лбам соседей, и хотя непрерывно распахивается из коридора дверь и вахтеры в двери в голос вызывают то одного, то другого, а перекаленные электролампы режут, как последние сволочи, слепят, сияют, но полночное время есть полночное время, веками определенное для сна, потому все бедолаги, вся наша камера, в общем, спит, лишь Кокеев, я вижу, лежит ни в одном глазу. «Да пусть твое секретарство, Миша, - думаю я, - катится ливерной колбасой. Иначе погибнешь. Тебе жить следует, ты так лихо рассказываешь о водочке, о пирогах с рыбой, с зеленым луком. Пухких, горячих, прямо из духовки. На том свете, миленький Миха, пирога не поднесут».

В это же время само собой думается, что хотя пирога, ясное дело, не поднесут, но важно-то ведь не материальное, а сам человек, великий гомо сапиенс. Он прекрасен, бессмертен, мы, люди, обязаны воевать и во глубине сибирских руд, и в камере с подпольной нашей организацией – праведной, святой; ну а что я могу поделать, если опять и опять работает в мозгу; «Миха, да не лезь, черт тебя дери, в эти лапы, к этим соседушкам с Энгельса, тридцать три… Ведь просишься, сам же лезешь…»

Не открывая глаз, по-прежнему не шевелясь, Кокеев отчетливо произнес:

- Хватит уж там лотошиться, Володя. Давай-ка, наконец, спать.

- Давай! – отвечаю Кокееву и представляю, что если там, на Энгельса, хоть капля просочится, Кокеева не просто шлепнут, а будут истязать. Усиленно стараюсь верить в «авось» Михаила Антоновича. Кроме «авося» других надеж нету.

… Античные далекие прапрадеды Михаила, эти описанные Гомером хитроумные Уллиссы с такими же как у Михаила, вислыми носами-сливами, плавали по морям, проходили меж Сциллами и Харибдами, искали неизведанных путей, как ищет неизведанное и крайкомовский шофер Михаил Антонович Кокеев. Типичный пиндос.

 Древнегреческие герои. Фото с сайта otvet.mail.ru
Древнегреческие герои. Фото с сайта otvet.mail.ru

Древнегреческие герои.



Скажи свое слово о любимом городе!

Вы можете отправить свой текст, напечатав его в поле "Примечание", либо  прикрепив файл с текстом.


* Поле, обязательное для заполнения

CAPTCHA