Главная / Ростовские характеры и лица / Фрагмент повести А. Н. Толстого «Эмигранты»А. Ветлугина (Рындзюн Владимир Ильич)Ростовские характеры и лица

Фрагмент повести А. Н.  Толстого «Эмигранты»

А. Ветлугина (Рындзюн
Владимир Ильич)

Ростовология (раздел«Комедии и парадоксы ростовской жизни») уже обращалась к жизни, богатой приключениями, и творчеству уроженца Ростова-на-Дону, писателя, публициста и журналиста А. Ветлугина (Рындзюн Владимир Ильич).

В этом разделе был напечатан фрагмент его романа «Записки мерзавца: моменты жизни Юрия Быстрицкого», повествующий о ростовской жизни будущего писателя.


Читать полностью »
Фото с сайта ru.wikipedia.org

Напомним, что Владимир Ильич Рындзюн родился в 1897 году в семье врача. Учился в гимназии Н. П. Степанова на улице Горького в Ростове-на-Дону (сейчас здесь находится гимназия № 36) и окончил ее с золотой медалью в 1914 году.

 Гимназия Степанова (1910 год). Фото с сайта: http://www.rostovbereg.ru/publ/rostov_so_vsekh_storon/rostov_territorija_zabluzhdenij_gimnazija_stepanova/1-1-0-529
Гимназия Степанова (1910 год). Фото с сайта: http://www.rostovbereg.ru/publ/rostov_so_vsekh_storon/rostov_territorija_zabluzhdenij_gimnazija_step...
 Сейчас школа № 36 угол ул. Горького и пер. Соборного. Фото с сайта: http://www.rostovbereg.ru/publ/rostov_so_vsekh_storon/rostov_territorija_zabluzhdenij_gimnazija_stepanova/1-1-0-529
Сейчас школа № 36 угол ул. Горького и пер. Соборного. Фото с сайта: http://www.rostovbereg.ru/publ/rostov_so_vsekh_storon/rostov_territorija_zabluzhdenij_gimnazija_step...

Гимназия Степанова (1910 год)

Сейчас школа № 36
угол ул. Горького и пер. Соборного

Дальнейшую учебу продолжил в Московском университете (сейчас Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова). Сначала поступил на физико-математический факультет. Потом – на медицинский. А затем – на историко-филологический. И снова вернулся на медицинский.

 Старое здание Московского университета на Моховой. Фото с сайта https://myslide.ru/documents_3/72ad3f6a9927fc843eae39e2389067a9/img4.jpg
Старое здание Московского университета на Моховой. Фото с сайта https://myslide.ru/documents_3/72ad3f6a9927fc843eae39e2389067a9/img4.jpg

Старое здание Московского университета на Моховой

Именно во время своей учебы в Московском университете Владимир Рындзюн сделал первые шаги в литературе и журналистике. Тогда же он придумал себе и несколько псевдонимов, одним из которых стал А. Ветлугин.

В 1918 году Владимир Рындзюн был отчислен (или отчислился) из университета (впрочем, некоторые источники утверждают, что он окончил юридический факультет Мостовского университета).

 В.А. Гринберг (1896-1942). Фото с сайта https://www.liveinternet.ru/users/6318384/post463815178
В.А. Гринберг (1896-1942). Фото с сайта https://www.liveinternet.ru/users/6318384/post463815178

В.А. Гринберг (1896-1942). Слава Рындзюн. 1917 г. Бумага, уголь. 32,5 х 25,4 см. Владимир Ильич Рындзюн, земляк В.А. Гринберга, известный под литературным псевдонимом А. Ветлугин. Портрет находится в Музее искусства Санкт-Петербурга ХХ-ХХI веков.

В России началась Гражданская война, но Владимиру Рындзюну удалось избежать мобилизации и устроиться работать в ОСВАГ (Информационно (осведомительно)-пропагандистский орган Добровольческой армии в дальнейшем — Вооруженных сил Юга России во время Гражданской войны, наделённый монополией на предоставление информации о действиях официальных структур Белого Юга и распространение этой информации на территориях, подконтрольных его власти. Главное управление ОСВАГа помещалось в Ростове-на-Дону).

Ветлугин, А. Записки мерзавца : моменты жизни Юрия Быстрицкого / А. Ветлугин. – Берлин : Русское творчество, 1922. – 249 с. Фото с сайта https://161.ru/text/gorod/2019/03/03/66002548/
Ветлугин, А. Записки мерзавца : моменты жизни Юрия Быстрицкого / А. Ветлугин. – Берлин : Русское творчество, 1922. – 249 с. Фото с сайта https://161.ru/text/gorod/2019/03/03/66002548/

С отступлением белых А. Ветлугин бежал из Ростова-на-Дону, путешествовал по Европе, на некоторое время задержался в Париже, затем переехал в Берлин. Сумел стать самым обсуждаемым журналистом всей русской эмиграции. И даже в Союзе наделал много шума, вышедший в 1922 году в Берлине его роман «Записки мерзавца: моменты жизни Юрия Быстрицкого». Так, жена Михаила Булгакова Татьяна Николаевна Лаппа (1892-1982) вспоминала, как муж принес домой эту книгу и посоветовал ей прочитать роман. По всей вероятности М. А. Булгаков знал и книгу А. Ветлугина «Герои и воображаемые портреты» (1922). Из этого произведения писатель, скорее всего, почерпнул вдохновение для образа генерала Хлудова в пьесе «Бег», посвященной Гражданской войне.

У Ветлугина вышло и еще несколько книг:

 Ветлугин, А. Авантюристы гражданской войны. Фото с сайта https://www.prlib.ru/item/316520
Ветлугин, А. Авантюристы гражданской войны. Фото с сайта https://www.prlib.ru/item/316520
Ветлугин, А. Герои и воображаемые портреты. Фото с сайта https://vtoraya-literatura.com/pdf/vetlugin_geroi_i_voobrazhaemye_portrety_1922_text.pdf
Ветлугин, А. Герои и воображаемые портреты. Фото с сайта https://vtoraya-literatura.com/pdf/vetlugin_geroi_i_voobrazhaemye_portrety_1922_text.pdf

Ветлугин, А. Авантюристы гражданской войны
/ А. Ветлугин. – Париж : Север, 1921. – 187, [2] с.

Ветлугин, А. Герои и воображаемые портреты
/ А. Ветлугин. – Берлин : Русское творчество, 1922. – 246, [1] с.


 Ветлугин, А. Последыши. Фото с сайта https://ru.bidspirit.com/ui/lotPage/source/catalog/auction/2883/lot/126081/русский-Париж-Ветлугин-А-Последыши/zoom/0/zoom/2/zoom/3?lang=ro  Ветлугин, А. Третья Россия. Фото с сайта https://docplayer.ru/61103942-Tretya-rossiya-avtor-vetlugin-a-a-vetlugin-tretya-rossiya-a-vetlugin-sochineniya-zapiski-merzavca.html
Ветлугин, А. Третья Россия. Фото с сайта https://docplayer.ru/61103942-Tretya-rossiya-avtor-vetlugin-a-a-vetlugin-tretya-rossiya-a-vetlugin-s... 

Ветлугин, А. Последыши
/ А. Ветлугин. – Берлин : Русcкое творчество, 1922. – 143 с.

Ветлугин, А. Третья Россия
/ А. Ветлугин. – Париж : [б. и.], 1922. – 359 с.

В 1922 году В. Рындзюн уезжает из Берлина, сопровождая Сергея Есенина и Айседору Дункан в путешествии по США. Там он остается уже навсегда, став Вольдемаром Ветлугиным. В Соединенных Штатах работает в американских газетах, затем возглавляет сценарный отдел в Metro-Goldwin-Mayer, а потом даже станет продюсером двух фильмов. Умер Ветлугин в 1953 году, навсегда оставшись в истории американской журналистики как человек, придумавший использовать фотографии девушек на обложках журналов.

 С. Есенин и В. Ветлугин в США 1922 г. Фото с сайта https://161.ru/text/gorod/2019/03/03/66002548/
С. Есенин и В. Ветлугин в США 1922 г. Фото с сайта https://161.ru/text/gorod/2019/03/03/66002548/ 

С. Есенин и В. Ветлугин в США 1922 г.

Теперь нам бы хотелось рассказать, как изобразил в своих произведениях А. Ветлугина известный русский писатель Алексей Николаевич Толстой (1883-1945).

    Фото. А. Н. Толстой. Фото с сайта http://xn--h1asd.newfoundglory.ru/images/krug-obscheniya/aleksey-nikolaevich-tolstoy-1.jpg
Фото. А. Н. Толстой. Фото с сайта http://xn--h1asd.newfoundglory.ru/images/krug-obscheniya/aleksey-nikolaevich-tolstoy-1.jpg

А. Н. Толстой

Историкам литературы давно известно, что именно Ветлугин стал прототипом многих литературных персонажей в прозе А. Толстого. Алексей Толстой задолго до революции подружился с Владимиром Ильичом Рындзюном – в редакции газеты «Общее дело».

   Толстой, А. Н. Рассказы / А. Н. Толстой; вступительная статья  Г. А. Червяченко ; составитель Ю. В. Коваленко. – Ростов-на-Дону : Издательство Ростовского университета, 1978 . – 352 с. : ил.
Толстой, А. Н. Рассказы / А. Н. Толстой; вступительная статья Г. А. Червяченко ; составитель Ю. В. Коваленко. – Ростов-на-Дону : Издательство Ростовского университета, 1978 . – 352 с. : ил.

В рассказе А. Толстого «Черная пятница» (1923) Ветлугин стал прототипом писателя Картошина. «Картошин был молодой писатель. Его слава началась в Ростове-на-Дону с газетного фельетона «Рассказ очевидца». Даже в те дни гражданской войны он царапнул по нервам читателей. С тех пор царапанье стало его специальностью. В Берлине о нем напечатали статью, где сравнивали его с Эдгаром По. Картошин переживал свою славу спокойно и трезво, оценивая ее не литературную, а главным образом денежную сторону. Он не был романтиком. Литература приносила скудные доходы. Хотя, за неимением иного, не плохое было и это занятие».

   Толстой, А. Н. Эмигранты. Повести и рассказы /А. Н. Толстой; послесловие В. И. Баранова. – Москва : Правда, 1982.  – 559 с. : ил.
Толстой, А. Н. Эмигранты. Повести и рассказы /А. Н. Толстой; послесловие В. И. Баранова. – Москва : Правда, 1982. – 559 с. : ил.

В романе «Черное золото» (1931; переименован в 1940 г. в повесть «Эмигранты») Ветлугин появляется уже в образе журналиста Владимира Лисовского. И именно здесь А. Толстой сообщает о своем герое яркие и важные факты: «фантастический нахал и ловкач», «довольно известный на юге России журналист».

В повести «Эмигранты» А. Толстой показывает трагическую и очень противоречивую жизнь белой эмиграции. Кого здесь только нет: авантюристы всех мастей, бандиты, грабители, женщины легкого поведения и другие маргиналы. Каждый преследует свою цель. Герои объединяются в союзы, создают сомнительные коалиции или вовсе преступные группы.

Но все вместе они хотят одного – не только вернуть прежнюю жизнь, но и сделать ее лучше, прежде всего, для себя. На страницах повести автором разбросано огромное количество исторических персонажей, которые не раз становились предметом исследований. Учитывая региональный краеведческий компонент, нам, конечно, в большей степени интересен ростовчанин – Владимир Лисовский.

Подробное описание и особенности этого героя можно увидеть и изучить в отрывках, которые мы для вас подобрали.




Гл. 9

У стола, заваленного дорогими безделушками, сидели пышноволосая дама с вишневыми губами и молодой, бледный, медлительный человек. Они пили шампанское.

Длинное лицо молодого человека усмехалось, в синих глазах дремала ледяная тоска. Это был довольно известный на юге России журналист Володя Лисовский, фантастический нахал и ловкач. Ему надоели вши, война и дешевые деньги. Он заявил начальнику контрразведки, что едет в Париж работать в прессе, ему нужна валюта и паспорт… Он явился к начальнику штаба генералу Романовскому и бесстрастно доказал, что гораздо дешевле послать в Париж одного русского журналиста, чем там покупать дюжину французских. Он явился к профессору Милюкову, ехавшему в Париж, и, несмотря на его хитрость, в пять минут убедил взять себя личным секретарем.

   Иллюстрация в книге А. Толстого «Эмигранты»,  художник Юрий Гершкович.
Иллюстрация в книге А. Толстого «Эмигранты», художник Юрий Гершкович.

Гл. 10

Денисов и Лисовский уселись за столиком в кафе «Либертис». Здесь было развратно и не слишком шумно – обстановка, всегда вдохновлявшая Николая Хрисанфовича. К ним подошла рослая женщина в глубоко открытом платье, блестевшем, как чешуя. Низким, хриповатым голосом спросила, что они пьют, и крикнула в глубину полуосвещенного кафе, мерцавшего зеркалами:

– Гарсон, два сода-виски.

После этого она пальцем приплюснула нос Денисову, показала кончик языка и ушла, покачивая бедрами. В сущности, это был мужчина, хозяин бара, знаменитый исполнитель куплетов – Жюль Серель.

Денисов засмеялся ему вслед, закурил и сказал Лисовскому:

– Хорошо, что мы не взяли баронессу, мы поговорим.

Принесли виски, он жадно отхлебнул. Лисовский, у которого начиналось нездоровое сердцебиение, незаметно положил в рот облатку аспирина.

– Я хочу выиграть войну с большевиками. Я хочу реализовать в России мой миллиард долларов, – сказал Денисов. – Желания понятны. Теперь – спрячем-ка их в несгораемый шкаф на некоторое неопределенное время… Дело не так просто, как кажется… Все эти блаженные дурачки вместе с князем Львовым ни черта не понимают… Они размалевывают перед англичанами и французами детские картинки: в милейшей и добрейшей России государственная власть захвачена бандой разбойников… Помогите нам их выгнать из Москвы и – дело в шляпе. Я утверждаю: французы и англичане точно так же ни свиньи собачьей не смыслят в политике, не знают истории с географией… Взять Москву! А Москва-то, между прочим, у них здесь – в Париже, в рабочих кварталах… Танки и пулеметы прежде всего нужно посылать сюда и здесь громить большевиков, и громить планомерно, умно и жестоко.

Денисов говорил, смакуя фразы, поблескивая глазами:

– Вы думаете, в восемнадцатом году, в Москве и Петербурге, я только и делал, что прятался по подвалам, скупая акции и доходные дома? Я изучал революцию, дорогой мой Лисовский, я бегал на рабочие митинги и однажды, с опасностью для жизни, пробрался на собрание, где говорил Ленин… Выводы: Россия до самых костей заражена большевизмом, и это не шутки… И Ленин знает, что делает: у него большой стратегический план… А у здешних дурачков одна только желудочно-сердечная тоска… Кто победит – я вас спрашиваю?… Так вот, у меня тоже свой стратегический план…

– Я никогда не строю свою игру, рассчитывая на дураков, заметьте… К сожалению, дураков больше, чем следует. Поэтому я не рассчитываю на быстрый успех моих идей… Их нужно подготовить, их нужно выносить, им нужно создать благоприятную почву… Вы мне будете нужны, Лисовский… Завтра я еду с баронессой за город. В понедельник мы с вами завтракаем…

… Лисовский, посасывая вторую облатку аспирина, соображал – сколько можно будет содрать с Денисова за еще неведомую услугу.

Гл. 11

Над типографией направо помещались редакция «Эха бульваров», анархический листок «Фонарь» и анонимное издательство «Курочки Парижа»… Налево – в трех пустынных комнатах – расположился знаменитый орган борьбы с большевизмом – «Общее дело».

В редакции были голые и пыльные окна, на полу – пожелтевшие связки газет, несколько камышовых стульев, гвозди в стенах и листочки рукописных объявлений, приколотые булавками к обоям. На двери в крайнюю комнату – надпись: «Я занят». Там сидел Бурцев.

Он сидел спиной к двери. Входящим была видна маленькая, быстро пишущая фигурка с раздвинутыми продранными локтями и седые вихры из-под соломенной шляпы, которую он из торопливости и занятости никогда не снимал. Обойдя стол, посетитель мог видеть горбатый внушительный нос, испачканный чернилами, табачно-седую бородку и худощавое возбужденное лицо Владимира Львовича. Он писал. Обычно он один заполнял всю газету. На столе – вороха рукописей, газет, окурки и пыль. В глубине комнаты на полу – рукописи, окурки и пачки газет, на которых Владимир Львович спал. Из бережливости он жил здесь же, при редакции, мирясь с отсутствием водопроводной раковины.

Сотрудникам, кроме Лисовского, он отказывался платить хотя бы одно су, – в дни уплаты ему гонорара впадал в тихое бешенство:

– Куда вы деваете деньги, Лисовский, куда вы расшвыриваете деньги? Каждую неделю вы отнимаете часть души от «Общего дела». Я спрашиваю: чем отличается ваша беспринципность от шайки московских разбойников? (Он думал и выражался фразами из своих передовиц; пронзительные, со сжимающимися, расширяющимися зрачками светло-голубые глаза охотника за провокаторами ощупывали, казалось, все тайные извилины души Лисовского.) Вы, призванный сорвать маску с преступления большевиков, завтракаете по ресторанам, крикливо одеваетесь, и я вижу, – должны это признать, – вы – ближайший соратник «Общего дела», вы – циник…

После этого Бурцев вытаскивал из-за рваной подкладки пиджака измятые двадцатифранковые бумажки и, удрученный, передавал их Лисовскому. Деньги на издание «Общего дела» доставались ему нелегко: французы не придавали серьезного значения газете, так как в экономической программе Бурцева не было ничего вещественного, кроме позорных столбов, осиновых кольев и проклятий, а телеграммы от собственных корреспондентов, сочиняемые в соседней комнате Лисовским (большевистские ужасы, социализация женщин и тому подобное), казались более живописными, чем деловитыми. Для Деникина Владимир Львович был слишком красен. В колчаковских кругах вообще собирались повесить Бурцева вместе со многими другими «либералами» после взятия Москвы. Деньги перепадали лишь от князя Львова.

Лисовский советовал повернуть руль «Общего дела» от парламентаризма покруче вправо – созвучно с эпохой:

– Владимир Львович, играйте на генерала на белой лошадке. Нюхайте эпоху. Больше нельзя долбить, будто большевики сорвали святую, бескровную революцию… И слава Богу, что сорвали, – осиновый ей кол…

– Замолчите! – страшным шепотом перебивал Бурцев.

– Осознать настоящего хозяина – вот лозунг… Владимир Львович, вы верный слуга буржуазии, и дай Бог ей здоровья и процветания…

– Молчите! Вы – циник, диалектик, большевик…

– Хотите, махну четыре фельетона подряд – во всем блеске, как я обо всем этом думаю… Редакция переезжает на Елисейские поля, вход с парадного… В приемной – жизнь, а не гвозди в стенах… Депутаты, дельцы, концессионеры, генералы… Шикарные девочки…

– Я вас больше не слушаю, – Бурцев хватал сухонькими пальчиками перо, и нос его нависал над торопливыми неразборчивыми строками, над чернильными брызгами.

Гл. 19

Лисовский доехал на поезде подземной дороги до последней остановки и по движущейся лестнице поднялся на небольшую площадь.

Лисовский надвинул кепку и вошел в кафе, где слышались голоса. В табачном дыму, за потемневшими от жира и пива столиками сидело человек полсотни рабочих. Они слушали человека, стоявшего спиной к цинковому прилавку. Когда вошел Лисовский, он быстро обернулся. Но ему закричали:

– Эй, Жак, продолжай!..

– Если это шпик, свернем шею.

– Да ощиплем.

– Да поджарим.

– Да полакомимся…

От шуточек, сказанных с угрозой, Лисовскому стало неуютно. Все же он подошел к прилавку, спросил стакан белого вина, Жак поднял руку, – снизу на марле запеклась просочившаяся кровь.

Из тридцати – сорока человек больше половины слушали Жака с восторгом, – видимо, он был здесь коноводом, другие – пожилые рабочие, усатые, успокоенные – слушали со сдержанными усмешками, иные – хмуро.

– Ребяческая игра, – сказал один, шевеля усами.

– Затевать ссору с хозяином, – так уж знай, чего ты хочешь…

– Обдумать да взвесить… Да и предлог нужен покрупнее, если уж бастовать…

Выпив, Жак щелкнул языком:

– О, ля-ля! Предлог! Не все ли равно… Когда-нибудь надо начинать!

– Верно, верно, Жак! – подхватили молодые, топая башмаками. – Начинать, Жак, начинать!..

– Умно говорит Шевалье.

– Довольно выпущено крови из Франции, мы хотим капельку счастья.

– Пусть наши жены и дочери узнают вкус настоящего паштета да походят в шелковых юбках…

– Правильно, Шевалье, пожмем из буржуа золото.

– Единодушно и умно поставим наши требования. А что же лезть в ссору и драку, когда сам не знаешь, чего хочешь…

– Русские повернули штыки в тыл… «Наше», – сказали они и выворотили страну наизнанку вместе с рукавами… русские смогли, а мы прозевали… Ха! Французы, не стыдно вам тащиться, как жирным скотам, позади человечества?… (Веселыми глазами он оглянул все собрание.) Что правда, то правда – русским было легче заваривать революцию… Но мы даже и не пытались… Смерти, что ли, мы боимся на баррикадах? Детская забава… После Шампани, Ипра и Вердена – тьфу!

А вот, кто там сказал про паштет и шелковые юбчонки? Вот эта дрянь завязла на наших штыках… Берегитесь! Мы знаем парижские соблазны. О, Париж, Париж!! От всего мира слетаются лакомки на этот город. Здесь продают себя на три поколения вперед за кусочек паштета… Вот – сидят трое, они были под Одессой, спроси у них о русских. Они тебе расскажут об этих варварах с горячей кровью… Русские верхом на конях бросались на наши танки, покуда мы не оставили им и танки и аэропланы; мы были удивлены, черт возьми!.. Русские сражаются на телегах, как древние франки… Они едят на завтрак, в обед и ужин хлеб цвета земли. Вместо вина пьют спирт. Многие одеты в шкуры, не покрытые материей, в ботфорты из древесной коры или валяной шерсти… Ты скажешь, Шевалье, – это просто дикари, свергнувшие тирана?… Нет, старичок, нет… Они давно уже могли бы успокоиться, если бы их революция была за сытный кусок хлеба… Но этот сытный кусок они с бешенством отталкивают от себя, они хотят чистого хлеба, пойми, Шевалье… Эти суровые люди верят в неминуемое и близкое освобождение всех эксплуатируемых… Они не продают свою веру за вкусный паштет… Ты назовешь их безумными? Ха!.. Посмотрим, кто окажется безумным – большевики (он в первый раз произнес это слово; в кафе стало тихо, только шипел газовый рожок) или ты со своими паштетами и шелковыми юбчонками. У них больше практического смысла, чем тебе кажется, Шевалье… Теперь ты понял, наконец, что мы хотим начать… (Жак облизнул губы, взял со стойки стакан вина.) Нас – ограбленных, обманутых, одураченных – много, очень много… Мы еще не организованны, ты скажешь? Нас сформируют битвы и борьба… Нам не хватает суровости, – из Парижа слишком сладко тянет? Заткните носы, ребята! Подтяните пояса! Мы начинаем игру…

Он сказал и вылил в глотку остатки вина. В кафе молчали. У молодых блестели глаза. Шевалье с усмешкой постукивал по столу толстыми пальцами.

– Поговорить всегда хорошо, в свое время и мы обсуждали за стаканом вина судьбы человечества, и не менее горячо, – сказал он. – На большой разговор всегда больше охотников, чем на малое дело. Только вот дело-то у нас пострадает, когда одни в небо тянут слишком круто…

– А ты что же хочешь, чтобы я тебе сказал день и час, да еще при этом молодчике из Сюрте*?… (Сюрте – охранка)

Жак стремительно повернул кошачье лицо к Лисовскому, – в широко расставленных глазах его была угроза. Володя Лисовский вскочил, и сейчас же несколько молодых поднялись и стали в дверях. Хозяин кафе, мрачный, одноглазый, весь в шрамах, волосатыми ручищами равнодушно перемывал кружки. Лисовский сразу оценил обстановку: влип! На юге России бывали, между прочим, положения и похуже. Все же побелевшие губы его застыли в перекошенной усмешечке…

– Ну, ты, мосье Вопросительный знак, – сказал Жак, – докладывай, зачем залетел на огонек? Говори правду, как перед смертной казнью… Отсюда, видишь ли, можно уйти, но можно и не уйти совсем…

– Я русский журналист, – сказал Лисовский, засовывая дрожащие руки в карманы, – в Париже я затем, чтобы именно слушать то, что сегодня слышал, и сообщать моим читателям в Россию… Большего я вам не могу сказать по весьма понятным причинам…

– А мы сейчас проверим. – Жак кивнул в глубину кафе: – Мишель!

Оттуда подошел красивый, болезненно-бледный малый в синей прозодежде, деревянных башмаках и соломенной шляпенке. Став перед Лисовским, он оглядел его глазом знатока. Обернулся к товарищам:

– Поляк, турок или русский? – Затем всей щекой подмигнул Лисовскому: – Одесса, рюсски? Делал революсион… Карашо… Солдатский совет… Ошенькарашо… Слюшал Ленин… Стал большевик… Пиф-паф Деникин… Э?…

Лисовский нагнулся к его уху:

– Я русский, из Москвы… Только – молчи, в Париже конспиративно. Понял?

– Будь покоен, старина! – Мишель здорово хлопнул его по плечу: – Свой… Карашо…

Гл.20

Лисовского поразила доверчивость этих ребят. Его похлопывали, с ним чокались, каждый, звякнув медяками по стойке, спрашивал для себя и русского стаканчик. Спрашивали, много ли раз он видел Ленина и что Ленин говорил. Спрашивали, много ли русских рабочих ушло на гражданскую войну. Сдвигая брови, раздувая ноздри, слушали рассказы о героизме красных армий и сокрушались о бедствиях при наступлении Деникина и Колчака. Лисовский рассказывал то именно, что от него хотели слышать.

Хлопая его по спине, по плечам, французы говорили:

– Передай своим, пусть они не боятся Колчака и Деникина: эти генералы выдуманы в Париже Клемансо. И бить их нужно в Париже, об этом мы позаботимся, так и передай…

Лисовский чувствовал богатейший материал, даже стало жалко, что достается Бурцеву: «Старикашка не поймет, еще и не пропустит…» И тут же мелькнуло: «Написать книгу с большевистским душком – скандал и успех…» В конце концов ему было наплевать на белых и на красных, на политику, журналистику, на Россию и всю Европу. Все это он равнодушно презирал как обнищавшие задворки единственного хозяина мира – Америки, куда ушло все золото, все счастье.

Ему ничего не стоило сейчас прикидываться большевиком, – пожалуйста! Даже осторожный Жак, когда посетители кафе стали разбирать шапки, дружески кивнул Лисовскому и пошел проводить его до подземной дороги. С Жаком нужно было держать ухо востро. Лисовский, выйдя на пустынную площадь, где под фонарем все так же неподвижно стояли двое полицейских, сказал вполголоса:

– Не хочу вас обманывать, я по убеждениям – анархист. (Жак усмехнулся, кивнул.) Короткое время был в партии большевиков, но меня душит дисциплина… В Париже мои задания скорее литературные, чем партийные… Здесь приходится выдавать себя за белогвардейца и работать в «Общем деле»… Противно, но иначе не проникнешь в политические круги. В московских «Известиях» печатаюсь под псевдонимом. Вот вы уверены, что я просто авантюрист… Пожалуй, вы и правы. Но без нас в революции было бы мало перцу… И все же я – ваш со всеми потрохами…

Жак, подумав, ответил:

– Я предполагал, что вы так именно про себя и скажете, хотя вначале принял вас за агента… И половина того, что я говорил, предназначалась именно для вас.

– Понимаю, вы бросали вызов.

– Э, нет: Клемансо и Пуанкаре должны знать, что думают и говорят в предместьях… Пусть они не преуменьшают ни нашей ненависти, ни нашей силы… («Эге, – подумал Лисовский, – малый хитер, как черт».) Скажите, в Советской России знают, что Франция в восемнадцатом году была на волосок от революции? И эта опасность далеко не миновала…

Они перешли темную площадь и подходили к узкой уличке, откуда давеча Лисовский видел огни Парижа.

– Клемансо смелый человек, – сказал Жак. – Настолько смелый, что его доверители, думать надо, скоро уберут старика…

– Вы говорите, что – в восемнадцатом?…

– Да… Помешали кое-какие внешние причины, например: присутствие в Булони американской армии в миллион штыков… Но главное – это желтая сволочь… Желтая сволочь!..

Жак потянул носом сырой воздух:

– У вас, у русских, правильный прицел… Между нами и капиталистами должно быть поле смерти… Никаких перебегающих фигурок… На мушку желтую сволочь!..

У двух столбиков метро, освещенных двумя фонарями в виде красноватых факелов, перед лестницей в глубокое подземелье Жак пожал руку Лисовскому:

– Если вам нужен материал для статей, приходите завтра в Мон-Руж, на бульвар, наберетесь кое-каких впечатлений…

Он пристально взглянул на Лисовского.

Из-под земли слышался гул двигающихся стальных лестниц, несло теплым, пыльным сквозняком. Увлекаемый вниз на лестничной ступени эскалатора, Лисовский увидел, как из серого тоннеля, описывая полукруг, вылетел, светясь хрустальными окнами, белый поезд Норд-Зюйд. Шипя тормозами, остановился под изразцовым сводом.

И сейчас же почему-то у него сжалось сердце тоской и жутью. Глядя на поезд, он почувствовал, что отняли от него стержневую надежду, и в будущих днях он уже не ощущает себя беспечным и шикарным, с пачками долларов по карманам… Чувство – неожиданное и неясное… Он даже остановился на площадке, где кончалась бегущая лестница. Кондуктор поезда крикнул: «Торопитесь, мосье, последний!» Усевшись в почти пустом вагоне на сафьяновой скамейке, Лисовский закурил.

«Иначе и не может быть, это должно случиться, они спустятся вниз. Социализм! Ой, не хочу, не хочу!..»

Он прижался носом к стеклу, – мимо неслись серые стены, электрические провода, надписи… Поезд мчался к центру города, в низину. Лисовскому чудилось: на возвышенности, вокруг города, под беспросветным небом – толпы, толпы людей, глядящих вниз, на огни. Внизу – беспечность, легкомыслие, изящество, веселье (ох, хочу, хочу этого!), наверху – пристальные, беспощадные, широко расставленные глаза Жака… Мириады этих глаз светятся в темноте неумолимым превосходством, ненавистью… Ждут знака, ждут срока… (Ох, не хочу, не хочу!)

Нужно было стряхнуть наваждение. «Какого черта! Ничего еще плохого не случилось, – мир стоит, как и стоял…» Лисовский с отвращением подумал о своей постели. Пересчитал деньги, перелез с Норд-Зюйда на метрополитен и через десять минут вылез на площади Оперы.

«Ох, тоска! – Лисовский побрел дальше… Неостывшие каменные стены, высокие фонари, тени от деревьев на асфальте. – И значишь ты здесь столько же, друг Володя, сколько эти тени… Можешь идти по бульвару, а могло бы тебя совсем здесь не быть, – тень, голубчик, тень человека… Тьфу!.. (Он выплюнул окурок и посмотрел на свое мертвенное отражение в темной зеркальной витрине.) А все-таки ничего у них не выйдет. Черт, Жак хвастун, враль!.. А вот книгу я напишу, что верно, то верно… Циничную, гнусную, невообразимую, – выворочу наизнанку всю человеческую мерзость. Чтоб каждая строчка налилась мозговым сифилисом… Это будет – успех!.. Исповедь современного человека, дневник растленной души, настольная книга для вас, мосье, дам…»

Гл. 27

Около трех часов Володя Лисовский отпустил такси и пошел пешком по направлению бульвара Брюн, тянущегося вдоль старинных укреплений. Около заставы Мон-Руж он увидел первых драгун: в синих плащах, в медных сверкающих касках с красными конскими хвостами, драгуны ехали шагом, попарно на рослых караковых лошадях. «Не повернуть ли?» – подумалось. Для лояльности беспечно помахивая тросточкой, Лисовский вышел на бульвар, – кирпичные грязные дома, пыльная мостовая, чахлые деревья, вытоптанная трава на лысых пригорках. Горячий ветер подхватил пыль и понес вместе с бумажками. Впечатление не богатое. Лисовский медленно повернул налево к парку Мон-Сури и сразу же увидел: посреди улицы валялась пушистая новая кепка, шагах в десяти – окровавленный платок, подальше – большая лужа крови. Лисовский ногтями стал драть подбородок. В Ростове где-нибудь – эка штука лужа крови, но здесь – ого!

Он дошел до парка Мон-Сури. На истоптанных лужайках, на дорожках, пересеченных корнями, на искусственных холмиках со скамьями вокруг высоких фонарных столбов, на озере – ни души. Побродив, направился к выходу на авеню Мон-Сури и здесь, под платаном, на скамейке увидел двух пролетариев. Один – красивый парень, с сильной шеей, в разорванной до пупа рубашке и с кровавой царапиной на груди. Другой – бородатый, чахоточный, в пенсне, в пыльной черной шляпе. Оба курили, при виде Лисовского замолчали. Он сел рядом.

– Что здесь произошло, черт возьми? – сказал он нарочно грубовато. – Брожу целый час… куда делось население? На бульваре – лужи крови. А в пять часов мне сдавать хронику. О-ла-ла!..

– Двое убитых, тридцать ранено, можете это сообщить в вашей почтенной газете, – неохотно ответил красивый парень.

– Подробности, подробности, старина! – Лисовский с нарочной торопливостью схватился за записную книжку.

Парень пожал плечом. Человек со спутанной черной бородой сказал, поправляя на извилистом носу пенсне:

– Вполне законное любопытство узнать – из-за чего убивают граждан на парижской мостовой. Молодой человек, они убиты драгунами.

– Во время демонстрации?

– Вы угадали, – в то время, когда французы вышли на улицы заявить некоторой части населения по ту сторону Ламанша о братских чувствах… Когда у французов появляется некоторый запас идей, они всегда выходят на улицу, чтобы швырнуть в воздух свои идеи подобно почтовым голубям… Так вот, Жюль… (Человек в пенсне повернулся к своему собеседнику.) Все движется, все меняется, даже такие понятия, как Франция и французы… Было принято определять расовые качества по языку, цвету кожи и строению черепа… Жюль, это невероятный вздор. Когда тебя колотят резиновой дубинкой по черепу, Жюль, тебе, должно быть, безразлично – длинный у тебя череп или круглый, француз ты или бош… Цвет твоих волос не отражается на качестве расплавленной бронзы, выливаемой тобой в формы для автомобильных моторов… Почему ты должен считать себя французом, если на земле, не принадлежащей тебе, на предприятии, не принадлежащем тебе, ты создаешь напряжением ума и мускулов ценности, не принадлежащие тебе? Но тебе все-таки хочется быть французом, черт возьми! Здесь земля прекрасна, и прекрасно небо, и еще прекраснее женщины… Так завоюй свою Францию, Жюль… Три четверти человечества тебе помогут в этом, а в первую голову русские… (Человек в пенсне живо повернулся к Лисовскому.) Вот, молодой человек, некоторые своевременные мысли – бесплатно для вашей заметки…

Мрачный парень вдруг раскрыл рот и так захохотал, что затряслась скамейка… Володя Лисовский понял, наконец, что над ним издеваются. Встал, приподнял шляпу и пошел к выходу из парка. «Матерьял для Бурцева не годится, – размышлял он, – но для отдельной книги?» Он даже споткнулся, – так захватило воображение… Книгу назвать: «Заговор трех четвертей». Циничная, наглая, такая, будто автору известно в тысячу раз больше, чем сказано… С каждой страницы двигаются на читателя миллионы устрашающих теней… Или назвать: «Я даю цивилизации год жизни». Костры на площадях Парижа, сцены, от которых у буржуа волосы встают дыбом… И – сто тысяч долларов в кармане… С невидящими глазами, шепча про себя и размахивая тростью, Лисовский шел по авеню Мон-Сури, будущая книга неслась перед ним.



Скажи свое слово о любимом городе!

Вы можете отправить свой текст, напечатав его в поле "Примечание", либо  прикрепив файл с текстом.


* Поле, обязательное для заполнения

CAPTCHA