Главная / Ростовский КниГурМен / Воспоминания о любимых книгах

Воспоминания о любимых книгах

КниГурМен от
Людмилы Фрейдлин

Кто-то из мудрых как-то остроумно заметил — мы состоим из людей, которые нас окружают. Но в той же мере это можно сказать и о книгах. Строчками, прочитанных нами книг, пишутся также и наши биографии, а не только судьбы литературных героев, придуманные писателями. Разумеется, речь идёт не о книгах вообще, а о тех, что возникли в нашей судьбе не случайно, а будто бы были написаны специально для нас.


Читать полностью »

Возникнув в тот или иной период нашего становления одни из них потрясли, переполошили, взбудоражили всё наше существо и сознание. Другие вошли в наш мир тихо, почти незаметно, но остались в нас частицею нас самих, став навсегда верными друзьями-собеседниками, добрыми спутниками и мудрыми советчиками на жизненном пути.

Такие книги сродни некоему материалу в строении нашей личности или живительному витамину роста, постепенно, сантиметр за сантиметром, поднимающему нас ввысь. В каком-то смысле личностный рост человека и можно измерить высотой книжной стопки, поднявшейся рядом с ним из таких сочинений.

Какие это книги? Чем они стали для нас? Готовы ли мы выразить им свою благодарность, рассказав о них другим?

Хотелось бы, чтоб были готовы. Потому что для таких рассказов мы и придумали наш проект: КНИГУРМЭН или Дневник читателя.

Сегодняшняя наша собеседница – Людмила Львовна Фрейдлин, ростовская журналистка, многие годы занимающаяся изучением жизни донского театра, посвятившая ему множество публикаций в местной и всероссийской прессе и две книги: «Витамин «Т. Театральные истории» и «Театр с главного входа», а также написавшая книжку о детстве – «Царство, где никто не умирает».





Людмила Фрейдлин Начну с того, что в четыре года я получила от папы подарок – кубики с алфавитом и рисунками к каждой букве. Папа научил меня читать и – началось. В войну, конечно, все книжки пропали неизвестно куда. Но в коммуналке, где мы жили после войны, тоже неведомо откуда обнаружились кое-какие книжки. В основном без обложек и первых страниц. Я только потом узнала, что это было: том Горького, «Как закалялась сталь» и стихи тогда неведомого мне поэта. Вообще, когда меня научили читать, я рыскала везде в поисках чего-нибудь с буквами. Радостно читала все вывески и этикетки.

КниГурМен А упомянутые вами книги были вам понятны?

Л.Ф. На три четверти я, конечно, не понимала, о чём идёт речь. Но в первую очередь меня заворожили стихи. То, что было в рифму, мне казалось музыкой. Это я в своём 4-5 летнем возрасте на каком-то органическом уровне ухватила. А стихи были, как позже прояснилось, лермонтовские. Особенно завораживали меня те, что про речку или море. Не только «Белеет парус одинокий», но и стихи, о которых мало кто догадывается, что писаны они Михаилом Юрьевичем. Вот эти, к примеру:

Русалка плыла по реке голубой,

Озаряема полной луной,

И старалась она доплеснуть до Луны

Серебристую пену волны.

Или ещё:

Для чего я не родился этой синею волной.

Как бы шумно я катился под серебряной луной!

О, как страстно я лобзал бы золотистый мой песок,

Как надменно презирал бы недоверчивый челнок.

Стихи рождали невозможное чувство воспарения. А слова-то какие: «лобзал», «страстно»? При этом я понимала, что за разъяснениями к родителям я обратиться не могу. Они, чего доброго, отберут у меня книгу. Сама себе фантазировала невесть что.

У родителей были друзья, имевшие в коммуналках по две комнаты, а у нас была одна маленькая, поэтому собирались у кого-нибудь «обеспеченного». Я на этих праздниках была гвоздем программы. Меня ставили на табуретку (не на стул или скамейку, а именно на табуретку), и я должна была читать стихи.

И я, захлёбываясь, боясь, что прервут, читала всё подряд. И когда доходила до слов: «...и только склонившись на перси ко мне, он не дышит, не шепчет во сне», народ падал со стульев, сквозь смех спрашивая: «Людочка, а что такое «перси»? И я, бойко, как на экзамене, выпаливала: «Перси Биши Шелли», –доводя слушателей до истерики. Где я это вычитала, припомнить не могу, но вряд ли знала, что это имя, и потому «произносила всё с маленькой буквы». Вроде что-то фруктовое.

Очень мне нравилось и более «скромное» лермонтовское стихотворение:

Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня,

Черноглазую девицу, черногривого коня.

Живописно очень! Ещё я это всё старательно и артистично изображала. Народ веселился по полной…

Жили мы в нищете беспросветной. У папы от голода была куриная слепота: после шести вечера он переставал видеть, а к утру зрение возвращалось. У всех у нас был авитаминоз. Это 47-48-е годы, до отмены карточек. Конечно, ни на какие книжки денег не было. А папина тетя Александра Александровна (жена бабушкиного брата) – мы ее звали тётя Алюня – работала в банке и жила чуть лучше нас. Она-то мне и дарила первые книжки: «Русские сказки» и «Аленький цветочек» отдельно. А потом в десять лет я получила от неё первую большую книжку – «Робинзон Крузо».


Нажмите для увеличения. Даниель Дефо. Робинзон Крузо. ДЕТГИЗ, 1940
Даниель Дефо. «Робинзон Крузо». ДЕТГИЗ, 1940

Это было главное счастье моего детства. 1949-й год, мне десять лет. Книжка была новенькая и пахла не то краской, не то деревом... Я её взяла в руки и от волнения не могла открыть. Она была в суперобложке и уже сама по себе прекрасна. Я такое видела впервые и не знала, как к ней подступиться. Потом я начала, конечно, рассматривать картинки и навсегда запомнила волшебное имя художника – Жан Гранвиль.


Нажмите для увеличения. Даниель Дефо. Робинзон Крузо. ДЕТГИЗ, 1940. Иллюстрация из книги, художник Жан Гранвиль
Даниель Дефо. «Робинзон Крузо». ДЕТГИЗ, 1940. Иллюстрация из книги, художник Жан Гранвиль

Вы представляете, вообще ничего не иметь и сразу получить такую книжку в собственность! А когда я начала читать, то окунулась в невероятные приключения с головой. 1949-й год, никто, естественно, никуда не ездил, даже по стране, а тут такая жизнь открывалась! Необыкновенный человек, который должен был погибнуть, а он выжил и всё себе подчинил: и зверей, и природу, и человека нашёл себе в помощь. Это было не просто чтение, а кайф, совершенно невозможный.


Нажмите для увеличения. Даниель Дефо. Робинзон Крузо. ДЕТГИЗ, 1940. Иллюстрация из книги, художник Жан Гранвиль
Даниель Дефо «Робинзон Крузо». ДЕТГИЗ, 1940. Иллюстрация из книги, художник Жан Гранвиль

Когда я не единожды «Робинзона» прочла, то добралась и до предисловия Корнея Чуковского.

«Конечно, нам, советским читателям, многое чуждо в Робинзоне (смех). Жил он в очень давние времена в буржуазной Англии. Он был купцом и, как все купцы, заботился только о своей выгоде. До того, как он очутился на необитаемом острове, он хлопотал лишь о том, чтобы раздобыть побольше денег и всякого имущества, и эти качества мы все осуждаем» (смех).

К. Это предисловие не отменило ваше очарование книгой?

Л.Ф. Я никаких пороков в Робинзоне не заметила и ничего в нем не осуждала. Но о своих идеологических «заблуждениях» я, разумеется, молчала и никому не докладывала (смех). И, несмотря на то, что стихи Корнея Ивановича любила с раннего детства, в этом вопросе с мэтром детской поэзии была решительно не согласна. И «Робинзон Крузо» навсегда моя любимая книга.

Должна заметить, что почти все книжные подарки связаны у меня с замечательными людьми. Был у папы приятель Василий Андреевич, человек нетиповой. На Вильнюсской улице, в коммуналке, у него была десятиметровая комната. В этой комнате жила и собака – красный, или ирландский сеттер. И ещё там жил мотоцикл. Больше пространства ни на что не оставалось. Из мебели – одна кровать, а пол и подоконник были уставлены какими-то инструментами. В нашу коммуналку на Клубной Василий Андреевич приходил в гости. И однажды он подарил мне миниатюрное издание «Демона» Лермонтова. Оно моего года рождения – 1939-го .


Нажмите для увеличения. Лермонтов М. Ю. Демон. Издание 1939 г.
Лермонтов М. Ю. Демон. Издание 1939 г.

Папа у меня тогда многие книжки отбирал. Вот в этой библиотеке Ломоносова, которая напротив моего теперешнего дома, я записана с семи лет. Но то, что мне порой хотелось, а мне не давали, я просила взять на свое имя старших соседских детей. А папа время от времени просматривал мои книжки и иногда говорил: «Это тебе рано». И забирал. А «Демона» взял в руки, вздохнул и вернул.


Нажмите для увеличения. Лермонтов М. Ю. Демон. Издание 1939 г. Иллюстрация из книги
Лермонтов М. Ю. Демон. Издание 1939 г. Иллюстрация из книги

Я её носила в кармане, поскольку она маленькая. И извлекала оттуда при первой возможности. А через несколько месяцев обнаружила, что я её выучила наизусть. И до сих пор помню.

Папа работал на «Сельмаше». А в Геленджике был бесплатный для сотрудников и их детей дом отдыха и пионерский лагерь. Меня дважды отправляли туда, и я там развлекала народ, читая «на бис» «Демона». Мне было лет двенадцать.

Такие две главных книжки моего детства.

Вообще основным нашим занятием того времени было чтение. Первый радиоприёмник «Рекорд» у нас появился, когда я была уже в девятом классе. До этого мы только и делали, что читали. По воскресенья, правда, ещё ходили в кино, в кинотеатр «Сталинец». Потом его переименовали в «Труд». На этом месте теперь многоэтажное здание института "НИИТМ" с памятником Алексею Бересту напротив.


Нажмите для увеличения. Кинотеатр Сталинец в г. Ростове-на-Дону
Кинотеатр «Сталинец» в г. Ростове-на-Дону

Наши соседи варили брагу, горланили песни и очень удивлялись, что у нас так тихо. Мы же все сидели и читали. Папе нужно было рано вставать на работу, поэтому в десять часов вечера он говорил: «Изба-читальня закрывается», – и тушил свет.

Мама любила французскую литературу: Бальзака, Мопассана, Дюма… Папа предпочитал исторические романы и публицистику. Он был рационализатором, его портрет висел на заводе. Когда появились научные журналы, он их тоже брал. Из наших классиков родители любили Тургенева, Толстого, Бунина. Просто вырывали друг у друга из рук. В библиотеках тогда больше двух книг в руки не выдавали. Книга, как и всё, была в дефиците, но у нас был просто культ чтения.

К. Теперь перейдём ко второй части нашего разговора: к книгам, однажды встретившимся и уже не покидавшим вас всю жизнь, вечным спутникам, к которым вы возвращаетесь вновь и вновь.

Л.Ф. Таня, родная сестра моей мамы, была заядлой театралкой. Когда я училась в старших классах, она меня уже с собою брала в театр, а до этого ходила туда со своими друзьями, а потом пересказывала мне спектакли. Мы засиживались допоздна. Она пересказывала мне «Маскарад», который видела в театре Горького, «Волки и овцы», «Живой труп», «Катрин Лефевр»… Она называла мне имена артистов, которых я позднее видела не раз на сцене – Никитина, Шатуновского, Волкова…

Так вот Таня дарила мне книги об актёрах. Тогда они выпускались большими тиражами. Она и пробудила навсегда мой театральный интерес. И у меня есть любимая театральная книга. Это «Жизнь драмы» Эрика Бентли. Её можно читать как роман, по нескольку страничек. Залпом такое не прочтёшь. К ней я возвращаюсь постоянно и всегда нахожу для себя что-то новое. Плотность мысли необычайная. Эта книга, которая расширяет твои горизонты. Вообще существует обаяние интеллекта, и, когда ты понимаешь, что неординарный человек писал, тебя, как магнитом, притягивает к его строчкам.

Нажмите для увеличения. Эрик Бентли. Жизнь драмы
Эрик Бентли. «Жизнь драмы»

К. Да уж, помню, как я с однокурсниками по Щукинскому училищу в начале 80-х регулярно обходил все букинистические магазины Москвы в поисках этой книги. Это в сущности «театральный роман», правда, без драматической интриги, скажем, как у Булгакова. Но со скрупулёзным вниманием исследующий особенности внутренней жизни театра с глубинным проникновением в его историю и методологию.

Л.Ф. В нормальном человеке ученичество не пропадает никогда. Хочется ещё что-то понять про жизнь, про мир, про себя в этом мире. И не только книги, но любое искусство (музыка непременно!) тебя побуждают к этому.

Ещё о двух книгах я обязательно хотела бы сказать. Это уже не такие давние времена: мы работали в отделе культуры газеты «Молот» с Николаем Михайловичем Скрёбовым, и тогда он мне подарил «Книги отражениий» Иннокентия Анненского. А когда узнал, что я мечтала иметь «Розу мира» Даниила Андреева, подарил и ее. Эти три книги я часто беру в руки. И, конечно, весь Серебряный век, великих французских, испанских и польских поэтов, замечательную отечественную прозу минувшего столетия… Тут трудно остановиться…

К. Давайте обратимся к Даниилу Андрееву.

Нажмите для увеличения. Даниил Андреев. Роза мира
Даниил Андреев. «Роза мира»

В своё время это была книга-сенсация, к ней все потянулись. Но кто-то потянулся и отпустил её от себя. А вы удержали, сохранили. Книга со сложной философией, с драматичной судьбой, субъективным и неординарным взглядом на мироустройство.

Л.Ф. Поразительно то, что человек не предвидел, не предполагал, а реально видел то, о чем написал. Он осязал то, о чем большинство людей не имеет понятия. Он описывает вроде бы нереальные события, называет имена существ, которые влияют на нашу жизнь, организуют её, весь этот космос. Я чувствую в авторе какие-то не свойственные обычным людям силы и возможности и хочу к ним прикоснуться, в них проникнуть, хотя бы на одну тысячную. Толстой писал, что он себя помнит даже в утробе матери. Это же одному из ста миллионов дано. Невероятно, но я в это верю абсолютно. И Даниилу Андрееву что-то такое дано, что позволяет ему смотреть в глубину мира, куда наш глаз недостает. И я вслед за ним пытаюсь понять, что движет миром, как складывается твоя судьба в этом космосе. И насколько ты способен эту судьбу если не преодолеть, то хотя бы чуть отодвинуть от скверны, от несчастий. Насколько человек самостоятелен, проживая жизнь? Говорят: «Всё там, наверху, предрешено». Но всё равно какой-то выбор даётся-то человеку. И как не ошибиться? Как себя не потерять? Как остаться при достоинстве? Всё это исподволь возникает из тех фантастических историй, которые Андреев рассказывает.

К. И самое фантастичное – он же это всё писал в сталинской тюрьме.

Л.Ф. И в связи с этим, знаете, что я реально почувствовала? Много раз мы слыхали о том, что свобода внутри человека. И человек, сидящий в тюрьме, способен почувствовать себя абсолютно свободным. А тот, кто захотел – пошёл направо, захотел – налево, может быть тотально несвободен.

Тут же очевидно, насколько прекрасно свободен был этот человек – Даниил Андреев. Я поняла, что такие люди не ломаются. Это ещё пример мужества. И каждый раз я по страничке, по страничке останавливаюсь и думаю: как природа создаёт таких людей? И почему судьба так безжалостна именно к ним.? Ведь сколько он ещё не успел сделать, сколько мыслей, идей унёс с собой. Он из когорты Титанов. Помните, Боги и Герои были. А это Титаны.

К. И в его концепции эти Титаны присутствуют.

Л.Ф. И он вровень с ними. Это его среда. Наша история знает немало таких людей: Андрей Сахаров, Лев Разгон, Дмитрий Лихачёв, Евгения Гинзбург. Что в них было такого, что они сумели и не замараться в том времени, и не сломаться, и выйти с силами для новой жизни. Они же не раздавленными вышли из тюрем и ссылок. Ещё работали и людям, и миру многое дали.

К. Ну, а теперь обратимся к современным писателям, что они дают людям и миру, и вам лично? Кого бы из наших современников вы бы выделили? На чьё имя обратили внимание?

Нажмите для увеличения. Владимир Маканин. Асан
Владимир Маканин. «Асан»

Л.Ф. Ну, вот навскидку имена: Людмила Улицкая, три Михаила: Успенский, Шишкин, Елизаров; Дина Рубина, Дмитрий Быков, Захар Прилепин, Пётр Алешковский, Ольга Славникова. Всё с интересом большим или меньшим читала. Особо выделила бы «Асан» Владимира Маканина. Это писатель более старшего поколения, но книга нашего времени. Она про чеченскую войну, но без военных действий. Про другое.

К. Про что?

Л.Ф. Там главный герой – снабженец. Он горючку привозит нашим солдатам. И через него показана война. Он гибнет в конце. Но какая разработка подробная! Как показаны все душевные движения! Как человеку, ввергнутому в экстремальную ситуацию, даже если он порядочен сам по себе, трудно удержаться на этой грани.

Но что касается самого сильного впечатления – это Фридрих Горенштейн. Имя его я знаю давно: читала его «Искупление» и «Псалом». А об этой книге ничего не знала. Вышла она в 90-х, но прошла как-то незаметно. Во всяком случае, для меня. А это новое издание, нашего столетия. Я когда формуляр заполняла, он был чист, книгу никто не читал. Она такая объёмная, страниц 900 с лишним. Называется «Место».

Нажмите для увеличения. Фридрих Горенштейн. Место
Фридрих Горенштейн. «Место»

Горенштейна и при жизни называли современным Достоевским, это так и есть. И все сегодняшние писатели, о которых я с почтением говорила раньше, как-то отодвинулись в тень рядом с ним. Я вижу, что писано Горенштейном с болью, и читаю с болью. Это такое бесстрашное проникновение в самые потаённые уголки человеческой души. Жизнь изгоя, начиная с младых ногтей. Как он идёт по жизни, бедствует, его отовсюду гонят. Как герой мыкается, ищет пристанища, места под солнцем. Даются вроде ничтожные подробности каждодневного существования, а из них складывается горе, мрак одиночества. Вот если в гости пойти, ему там, может, чаю нальют или даже супу. А если на оставшиеся копейки купить 100 граммов карамелек, то на сколько их растянуть можно. Всё это написано необычайно сильно, с таким пронзительным пониманием чувств человека, который один на свете. Только поднимаешь голову, а тебя – раз и ещё ниже, ещё ниже. Страшная жизнь современного Акакия Акакиевича, беззащитность полная. Но  он и униженный, и унижающий. Судьба швыряет его то к антисталинистам, то в КГБ, то на тропу мщения, то к свербящим мечтам о власти...

К. Но позвольте тогда вопрос: такая беспросветная история, изгой, одиночество, невыносимость бытия… Зачем такое читать, почему вам это так близко и дорого?

Л.Ф. Это же тема маленького человека, великая тема русской литературы. Человек не должен быть унижен. Это пишется для того, чтобы обратить внимание на тех, кому повезло меньше других. Думаю, это одна из важных задач литературы. И у Горенштейна – безжалостный сколок с жизни, горькая повесть, взывающая к милосердию. Это моя книга.

К. Людмила Львовна, а что вы скажете о донских авторах? Есть среди них те, кого бы вы назвали своими?

Л.Ф. Из недавнего прошлого – Виталий Семин. Надо оговориться, что это не «местная» литература. Просто автор ростовчанин. А из молодых – Денис Гуцко. К нему тоже эта оговорка относится. Он досконально знает, о чем пишет, и моментально вызывает доверие. У него особое зрение: он способен заметить едва видимые, а то и вовсе невидимые вещи и передать эту способность читателям. Он защитник «тонкокожих персонажей» – при обилии жестокой литературы сегодня это очень важно. Злые таланты вредны. И, наконец, книги Дениса Гуцко отмечены несомненным художественным вкусом, свойством настоящего писателя.

Хочу назвать еще одну книжку. Это «Весёлые лопари» Фёдора Германа.


Нажмите для увеличения.Фёдор Герман. Весёлые лопари
Фёдор Герман. «Весёлые лопари»

Её автор – журналист, долгие годы он работал в донской прессе, но родовыми корнями он человек сельский и очень хорошо знает и чувствует эту жизнь. События его книги разворачиваются на границе России и Украины. По обеим её сторонам люди друг друга прекрасно знают и чуть ли не все родственники, бывшие соседи, приятели. Но вот возникают российско-украинские проблемы, и бывшая родня начинает зверствовать. Хлоп, кто-то втыкает палку в землю и говорит: «Здесь будет таможенный пост!» И начинает брать со вчерашних соседей плату за переход границы салом, гусями, мёдом или картошкой. И всё это написано с замечательной иронией, в жанре абсурдистской комедии. Персонажи колоритнейшие. Один из них, например, «… хлопец-эфиопец, подрабатывающий негром в университете Патриса Лумумбы» (смех). Этот эфиопец – «кривая ветвь всемирного фестиваля молодёжи в Москве». Или йог-дальнобойщик, который пишет письмо своему президенту: «Трудно одновременно кормить свою семью и своё правительство». «И каждый пожалел, что живёт в неразумное время».

К. Замечательно! Ну, а для того, чтобы наш век, пусть и со временем, становился хоть чуточку, но разумнее, писатели и пишут свои книги, весёлые и не очень. Главное, как вы подчёркивали неоднократно, чтобы «милосердные», с любовью и верой в человека. Спасибо, как говорится, за глубокую и содержательную беседу, которую я бы смело назвал кратким курсом современной русской литературы для просвещения и умиротворения народного. Ещё раз спасибо большое.

Л.Ф. Умиротворять, полагаю, всё труднее, но под лежачий камень, как известно…


Круг чтения Людмилы Фрейдлин

1. Д. Дефо «Робинзон Крузо».

2. М. Лермонтов «Демон».

3. Э. Бентли «Жизнь драмы».

4. Д. Андреев «Роза мира».

5. В. Маканин «Асан».

6. Ф. Горенштейн «Место».

7. Ф. Герман «Весёлые лопари».

В роли КниГурМенаАлександр Пхида, фото автора.


Скажи свое слово о любимом городе!

Вы можете отправить свой текст, напечатав его в поле "Примечание", либо  прикрепив файл с текстом.


* Поле, обязательное для заполнения

CAPTCHA