Главная / Быт и бытие ростовских жителей / Ростов своими словами. На берегах Красной реки или Моряки не сдаются!

Ростов своими словами. На берегах Красной реки или Моряки не сдаются!

Сидорохин
C. C.

С. Си́дорохин в своей жизни успел поработать на заводе и отслужить в армии, поучиться и попреподавать в школе и университете, проявить себя на театральном и журналистском поприще, трудился на стройках социализма, дарил людям тепло в газовой котельной. Рассказов до сих пор не писал, но вот решил попробовать.


Читать полностью »

Переехав в Москву писал пьесы и сценарии для телевизионных фильмов, выпустил книги «Последний еврей», «Форточка с видом на одиночество», «Чужие сны» и другие, для детей «Я воспитываю папу» и «Собачий вальс».

В настоящее время живёт и работает в Израиле.



Берега эти, дорогой читатель, расположены ни где-нибудь под сенью Великой китайской стены или в дебрях дикой Амазонки, а что ни на есть здесь у нас под боком. В городе, который мы, отличая от прочих, с любовью и нежностью зовём Ростов-на-Дону. Но если Дон, как не крути, понятие рас-тя-жи-мое и на заслуженное нами акваокончание могли бы (кто им позволит это другой вопрос) посягнуть и некоторые другие населённые пункты: скажем, кому-то вдруг понравится звучание Вёшенская-на-Дону, Семикаракорск-на-Дону, или того хлеще, Новомосковск-на-Дону. С точки зрения формальной логики оно вроде бы и возможно. Но мы здесь живём по другим законам, тут же успокоим мы предполагаемых претендентов, а сами продолжим жить и отдыхать на ЛевБерДоне спокойно. Тем более наш Темерник, Богатый ключ, Белую речку Аксай и Красную — Кизитеринку мы не отдадим никому. Да, дорогие друзья, плодоносную почву нашего города питают и сдабривают, не будем этого забывать, и эти замечательные водные артерии. На этом торжественный митинг позвольте закончить и приступить к вольному повествованию.

На берегах Красной ростовской реки прошло моё славное босоногое детство, некоторые эпизоды которого, с благодарностью к волнам его омывавшим, хотелось бы запечатлеть на этих страницах.

Откуда берёт начало наша речка и чем продиктовано её революционно-кумачовое название мы в детстве не знали да и не особо пытались установить. Пройдя от места нашего обитания  немного вверх по её руслу, мы уперлись в гигант советского сельхозмашиностроения «Ростсельмаш» и решили, что из него и течёт наша Красная-Кизитеринка.


Нажмите для увеличения. Фото с сайта wikimapia.org
Фото с сайта wikimapia.org

Кстати, эту догадку подтверждал и красный цвет комбайнов СК-4, в огромных количествах сходивших с заводского конвейера и, крашенные той же, вынесенной с завода краской, ворота и заборы по берегам реки и далеко за их пределами.

Было, правда, и другое предположение. Когда по каким-то причинам завод снижал интенсивность выпуска своих кораблей пшеничных морей, наша речка светлела лицом и из её скромной глубины проступало алое русло.

Вылизанное струями воды, её окаменевшее глиняное дно своими гладкими буграми и выпуклостями напоминало мускулатуру качка-культуриста, краснокожего индейца Чингачгука или Виннету, как известно сына Инчу-Чуна.

Нажмите для увеличения. Югославский актёр Гойко Митич в роли индейца Чингачгука. Фото с сайта etsphoto.ru
Югославский актёр Гойко Митич в роли индейца Чингачгука. Фото с сайта etsphoto.ru

Югославский актёр Гойко Митич в роли индейца Чингачгука. Фото с сайта etsphoto.ru

Книжками и фильмами о нём мы зачитывались и засматривались тогда. И аэропортовская роща, раскинувшаяся по берегам этой реки, для нас, обожжённых южным солнцем краснокожих пацанов ростовской окраины, была родными и гостеприимными прериями, в которых мы зачастую скрывались от бледнолицых родителей.

Наши владения начинались от магистрали проспекта Шолохова (тогда Октябрьской улицы), сейчас с этого места взмывает мемориальный истребитель МиГ-15.

Нажмите для увеличения. Вверх по лестнице, ведущей ввысь. Мемориал Славы в Парке авиаторов. Фото автора.
Вверх по лестнице, ведущей ввысь. Мемориал Славы в «Парке авиаторов». Фото автора.

Вверх по лестнице, ведущей ввысь. Мемориал Славы в «Парке авиаторов». Фото автора.

Заканчивались они Бараковской горой, получившей своё название от одноимённых строений, венчавщих её вершину на перекрестье Тебердинского переулка и улицы Дзержинского в центре Берберовки. К строениям этим главный советский чекист никакого отношения не имел. Жили в них вполне себе вольные люди, родители некоторых моих приятелей. Но архитектура и обиход в этих длинных дощатых строениях, напоминали некоторые страницы нашей тогда недавней, но, увы, бесславной истории.

В свои объятия роща принимала нас буквально с колыбели. Проблема детских садов и прочих дошкольных учреждений в те времена в нашей стране стояла особенно остро, а в роще места хватало всем. Поэтому нас, едва научившихся ходить, работяги-родители передавали из рук в руки старшим братьям или соседям по улице. А они уж и приобщали нас ко всему хорошему и разному в зелёных или запорошённых снегом природных классах и рекреациях.

Раздобыв однажды с приятелями пачку сигарет «Памир» с изображённым на ней туристом с посохом и в панаме, вдыхавшим чистый горный воздух советской Средней Азии у подножия одноимённой горы, мы решили научиться курить. Возраст был достаточно солидный — 6 лет. Надо было учиться, иначе засмеют. На предприятие была потрачена солидная сумма, 10 копеек (на них можно было тогда купить 2 пирожка с повидлом или один большой и два маленьких стакана семечек, или сходить на детский сеанс в кино, или, добавив копейку, съесть эскимо на палочке, отдельную копейку, наверное, и стоила эта палочка). Мы не могли пустить такие деньги на ветер и должны были потратить свой капитал максимально эффективно. Поэтому решили выкурить сразу всю пачку, прикуривая одну сигарету от другой. Кто помнит, тот знает: «Памир» были тогда одними из самых дешёвых, но и крепких сигарет. Во рту от них горчило. В горле першило и жгло. Мы мужественно переносили все тяготы взрослой жизни, погружаясь в облака табачного дыма. Голова начинала кружиться, подступала тошнота. Но мы ещё и рассуждали на вполне серьёзные взрослые темы, наверное, курево навеяло. Юра Кымов (на самом деле он был Климов, но, то ли в силу малолетства, то ли из-за плотности извергаемого нами в три струи дыма, многие буквы не выговаривал), обращаясь к нам, гундел: «Коя, Сая, вот если бы мы куили и у мея оталась ода, посьедняя сиаета. Ты бы Коя не зял и ты бы Сая не зял. А фашист бы зял». «Да, фашист бы точно взял», - соглашались с Юрой Коля и я. Так, вдыхая горький дым отечественной табачной промышленности, вместе с бытовым навыком мы впитывали чувства патриотизма и антифашизма.

Нажмите для увеличения. Фото с сайта cigarety.by
Минздрав предупреждает: курение вредно для вашего здоровья! В те годы минздрав об этом почему-то молчал. Фото с сайта cigarety.by

Минздрав предупреждает: курение вредно для вашего здоровья! В те годы минздрав об этом почему-то молчал. Фото с сайта cigarety.by

Прикончив пачку с её горной вершиной и туристом на картинке, качаясь и кашляя, мы поплелись домой. На улице встретили Колину мать тётю Машу. По странному стечению обстоятельств, матерей многих моих приятелей, и мою в том числе, звали этим вечным именем. «Колька, ты что куришь!» - заметив состояние сына, встревожилась тётя Маша. «Нет, мама, я уже бросил», - успокоил её Коля. «Век воли не видать!» - дружно подтвердили, и мы с Юрой Кымовым.

   Курение было не единственной опасностью и искушением, подстерегавшим нас под сенью акаций, лип и клёнов в нашей роще.

Нажмите для увеличения. Время собирать камни. Летний пейзаж в Парке авиаторов (Ростов-на-Дону. Наши дни). Фото автора.
Время собирать камни. Летний пейзаж в «Парке авиаторов» (наши дни). Фото автора.

Время собирать камни. Летний пейзаж в «Парке авиаторов» (наши дни). Фото автора.

Однажды летом после окончания первого класса отправился я со своими лесными братьями в нашу зону культуры и отдыха на невинную прогулку. Со мной были ближайшие и закадычные кореши Серёга Капуста и Сашка Махнуша.

Понятно, что Капуста стал таковым по причине своей фамилии Капустин. С Сашкой было чуть сложнее. По школьному журналу, к примеру, он был Яровым. Но его дядюшка, оттачивая своё остроумие и, ища подходящее обозначение особенностей своих племянников, одного из них прозвал Петлюрой, другому подарил псевдоним Махно. Мы же, испытывая добрые чувства к приятелю, переименовали его ласково в Махнушу.

Нажмите для увеличения. Малая часть пацанов переулка Нальчинского. Фото из архива автора.
Малая часть пацанов переулка «Нальчинского». Фото из архива автора.

Малая часть пацанов переулка «Нальчинского». Фото из архива автора.

К слову сказать, был у нас Лёня Пузатый Милиционер (ну чем это хуже какого-нибудь Монтигомо Ястребиного когтя). Был славный Бабунька. Сначала он так кликал свою бабушку, а потом все мы дружно стали так же звать и его самого. Были братья Погибы. Фамилия их была Погибельные. Но их мама (кстати, тоже Маша) отправляя братьев в лагерь и расставляя метки на их трусах и майках, то ли из экономии ниток, то ли времени вышивала «Погиб. Толя», «Погиб. Вова». Нам ничего не оставалось, как только подхватить это доброе начинание. Были братья Ляци. Полная их фамилия была Лядские, которую все, кому не лень, не хитрым образом удлиняли, добиваясь откровенно неприличного звучания. Так что Федос и Серёга и сами больше предпочитали принятую нами её очень укороченную форму. Был у нас Сашка, по прозвищу Роща, производного от фамилии Рощин. Он почему-то не переносил такое вроде бы понятное и близкое всем нам переименование. Дело доходило до слёз и истерик. Не спасали даже пускавшиеся в ход ассоциации с благородным героем одного из романов Алексея Толстого. В конце концов, его мама (можете легко угадать её имя), отдавая сына в школу, перевела его на свою девичью фамилию, и он превратился в Иванова. И что толку? До сих пор для всех нас он Роща и мы к нему прекрасно относимся.

Я в честь своей бабушки Ганны Си́доровны, видной представительницы уличного дамского клуба, стал Си́дорохиным Сашкой и оставался им очень долго. Только в школе или даже институте, мои друзья узнавали, что у меня есть и другая фамилия, которую, при желании можно было переделать в какую-нибудь замысловатую или даже обидную кличку, но было уже поздно.

Мы с Махнушей и Капустой шли по роще. Спустились по глинистому рыжему косогору к Красной реке, перешли её по крашеному сельмашевской краской металлическому мостику с перилами и двинулись вглубь чащи к железнодорожной насыпи. В неё упирался глубокий, размытый дождями овраг, началом которого был ручей, пробивавшийся из-под насыпи.

Нажмите для увеличения. Современный вид злополучного оврага. Фото автора.
Современный вид злополучного оврага. Фото автора.

Современный вид злополучного оврага. Фото автора.

Овраг старались укрепить от дальнейшего обрушения и сбросили на его дно кучу булыжных валунов, чтобы, разровняв их потом, залить цементом. Пока же там была гора булыжников, а сверху, почти с кромки оврага, над ней свисали длинные корни подмытых потоками дождевой воды деревьев. Они так красиво свисали, как какие-нибудь лианы в тропическом лесу или корабельные снасти. Ну и что? Вы бы прошли мимо, увидев это? Вот и мы не прошли, а стали кататься на этих лианах и спускаться по ним с верха оврага, как матросы по канатам на палубу. Нашей палубой и была гора рассыпанных камней.

Очнулся я недалеко от мостика у выхода из оврага. Махнуши не было. Серёга срывал листья со склонившейся над оврагом акации, облизывал их и лепил мне на затылок. Я провёл по нему рукой и снял корку листьев в цвет с рыжими берегами красной реки. Не выдержала лиана, по которой я пытался в очередной раз спуститься на каменистую палубу оврага, и я приземлился на неё вниз головой.

Махнуша побежал к нам на улицу, ко мне домой, предупредить о случившемся родителей. Мама возилась с тестом. Готовила что-то у печи. Вбежал Махнуша и задыхаясь выпалил: «Тётя Маша, там, в роще ваш Сашка или убился, или ещё нет».

А я, отодвинув Серёгу Капусту, выбрался сам из оврага и пошёл обратно к мосту. Переходя его, на противоположном берегу столкнулся с каким-то мальчишкой, который увидев мой распухший кровоточащий затылок, открыл рот и безмолвно как-то оплыл и сел на землю. А я уже топал вверх по рыжему глиняному косогору. Капуста вновь попытался меня поддержать, подставить под руку плечо. Я освободился и со словами: «Моряки не сдаются!» дул до горы дальше. Откуда взялись эти моряки? Может из виденного с пацанами фильма «Мы из Кронштадта», или из школьного урока 23 февраля, когда, увидев в букваре картинку с воинами разных родов войск, поднял руку и, хоть меня никто и не спрашивал, сказал: «Я тоже буду моряком, когда вырасту». Вырасти-то я потом вырос, но моряком, увы, не стал. Моряком стал Капуста, проникшийся, видимо, моими героическими восклицаниями на склоне глиняного бугра.

А на вершину косогора уже высыпала вся наша и близлежащие улицы: обсыпанная мукой мама, друг Махнуша, женщины, бродячие собаки и куры, какие-то девчонки с младшими братьями или сёстрами на руках. «Ну, сейчас мне и влетит», - подумал я и свалился на руки маме и какой-то женщины рядом с ней.

Долго потом, встречая её на улице, мама говорила: «Скажи этой женщине спасибо. Она спасла тебе жизнь». Я послушно говорил, хотя не совсем понимал, почему именно ей: а как же Махнуша, Серёга Капуста, врачи больницы, где я провёл три дня без сознания, потом 20 дней без движения на кровати и, наконец, неделю, гасая из палаты в палату по коридорам и в больничном дворе.

Были на берегах нашей речки и праздники. Первого и девятого мая роща переполнялась народом.

Нажмите для увеличения. Картина Валентина Губарева с сайта art-eda.info
Картина Валентина Губарева с сайта art-eda.info

«…но никогда не поверю, что ты не любишь меня!». Картина Валентина Губарева с сайта art-eda.info

Траву застилали клеёнками и ковриками, садились, раскладывали, кто, чем богат, разнообразную закуску. Пили, ели, пели под баян, гитару, патефон (застал я и такой музыкальный агрегат) или просто так.

Пели, порой фальшиво и пьяно, но дружно, громко и весело. «Роспрягайтэ хлопци коней…», - неслось из-за одного куста. Под другим подхватывали: «Верила, верила, верю, верила, верила я…»  А с другого берега реки доносилось: «Он упал возле ног вороного коня…» «Бесаме мучо», - скрипела пластинка патефона. «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?», - вторила ей другая. Мы пристраивались к ней и подпевали: «Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка, полная рублёв и трояков…»

Мы вынужденно мирились с таким массовым паломничеством и временной утратой права безраздельной собственности в нашей вотчине. Но частично искупали её экзотическим и довольно постыдным своим развлечением в эти дни. Но чего уж там! Покаюсь.

Поток празднично одетой публики в эти дни шёл возлагать цветы к братской могиле, расположенной в верхней части рощи над ручьём. А мы, забравшись под мост, якобы пускать кораблики или бросать в воду камешки, «ловили сеансы». Так у нас назывался аттракцион с заглядыванием под юбки, проходившим по мосту девчонкам и молодым женщинам. После того, как нас с позором изгоняли из нашего наблюдательного пункта особенно бдительные и целомудренные гражданки, мы разбегались по кустам и, собравшись шайкой, делились незабываемыми разноцветными впечатлениями об увиденном. 

Дальше, отступив на ранее подготовленные позиции, мы гоняли в футбол улица на улицу, катались на тарзанках, привязанных к склонившимся над речкой деревьям, играли на этих деревьях в ловитки, по-обезьяньи перепрыгивая с ветки на ветку, спасаясь, таким образом, от преследования водящего. Пели у костра свои пацанячьи песни: «Офицеров знала ты немало, кортики, погоны, ордена. О какой же жизни ты мечтала, трижды разведённая жена?». И ёщё: «Гоп со смыком – это буду я», «Караван Тапер-Али». И, конечно же: «Мы ростовчане – весёлый народ и вся Берберовка ликует и поёт. А в Ростове так много огней. Здесь можно встретить порядочных друзей». В середине осени в нашей роще возникало короткое, но удивительное время особенных песен. На юг улетали птицы и на полянах вдоль красной реки свои приспособления расставляли птицеловы. У нас их называли «крыльщиками», потому что главный их профессиональный агрегат и назывался «крылка». Это была сетка с мелкими ячейками, с помощью которой и «крыли», ловили, присевших на полянку перекусить перед дальней дорогой небесных странников.

Нажмите для увеличения. Художник - Базиль Эде - Щегол. Фото с сайта artchive.
Пицинь-пицинь-аулинь! Художник - Базиль Эде - «Щегол». Фото с сайта artchive.

Пицинь-пицинь-аулинь! Художник - Базиль Эде - «Щегол». Фото с сайта artchive.

Полянка лучше не придумаешь, раскинулась рядом с Бараковской горой. Здесь и там по ней разбежались кусты дикой конопли и пожухлые стебли колючего будяка с рюмочками головок, полных сладких семян на любой птичий вкус. Раскинув свои тенета «крыльщик», привязав к ним длинную верёвку, отползал на приличное расстояние и хоронился в каком-нибудь природном окопчике. Иногда полежать в такой окопчик по знакомству допускали и нас. Мы лежали на дне вместе с его хозяином и, как и он, пристально вглядывались ввысь. Не покажется ли там стая (у нас это называлось «партия») щеголеватых, в полном соответствии со своим названием, щеглят, изумрудно-зелёных чижей, коричневатых и невзрачных, но очень певучих лесных кенарей, свистунов дубарей, с их толстыми курносыми клювами, кокетливых и шустрых синичек «московочек» и других небесных жителей.

При появлении над нашим логовом зависшей партии, жизнь на поляне преображалась и активизировалась. Главный ловец начинал дёргать за ниточку «шпаровку» (птичку, обычно самку щегла или чижа, привязанную особым образом под сеткой), которая начинала бить крылышками и свистеть. Включались и начинали петь в рядом стоящих клетках, окликая своих вольных соплеменников, их ранее пойманные собратья. Наш учитель и наставник мастер-крыльщик-птицелов, тоже начинал подпевать им, искусно подражая голосу нужного вида птиц, ажурным шатром зависших над нами. Мы тихо, робко и неумело, подхватывали за учителем: «Пицинь-пицинь-авлинь!».

Партия падала на «точок» (от слов «ток» и «токовать»). Мастер дёргал верёвку, и мы бежали к сетке вынимать, запутавшуюся в ней добычу. К счастью, не все пернатые путешественники попадались в наши силки и капканы, большинство из них счастливым образом миновав их, или, в последнее мгновение, выскользнув из наших неловких рук, продолжали свой путь на юг.

После отлёта птиц и наша роща начинала тихо терять свои перья, меняя их окрас в тон и цвет нашей Красной реки. А после всё пространство вокруг закрашивалось белым цветом зимы.

А однажды весной в рощу «прилетели» пионеры. Собственно, сюда они «прилетали» каждой весной проводить свои слёты у мемориала павшим в Великой Отечественной войне. Но в этот раз, как только они развернули свои горны и барабаны, к ним подскочил милиционер на мотоцикле. Он объявил, что рощу вот-вот начнут опрыскивать с воздуха химикатами против древесных вредителей. Пионеров попросили отложить свой сбор на час.

В небе над рощей заурчал четырёхкрылый «кукурузник» АН-2. А мы вместе с пионерским отрядом отошли к шоссе и встали вдоль перил автомобильного моста. Кто-то из преподавателей попросил одного из своих учеников спеть. И он, повернувшись лицом к роще и урчащему над ней самолёту, запел чисто и звонко: «Посмотри, как всё красиво, посмотри простор какой…!» Что-то там ещё дальше, а в конце: «... нет страны её родней». И ещё раз: «…нет страны её родней».

Нынешней зимой, задумав написать эти заметки, иду по своей заснеженной, когда-то представлявшейся такой безбрежной, но, вдруг оказавшейся такой беззащитно-крохотной роще. Вспоминаю. Продираюсь сквозь кусты и бурелом к злосчастному оврагу. Заглядываю вниз, где уже по бетонированному дну из-под железнодорожной насыпи тонкой струйкой по-прежнему сочится всё тот же ручей.

Нажмите для увеличения. Зимняя Кизитеринка. Ростов-на-Дону. Фото автора.
Пробегая мимоходом, отражаясь в сонных водах… Зимняя Кизитеринка. Фото автора.

Пробегая мимоходом, отражаясь в сонных водах… Зимняя Кизитеринка. Фото автора.

Старается пополнить влагой отощавшую, заросшую бурьяном, заилившуюся и давно, к сожалению, потерявшую свой уникальный природный цвет Кизитеринку. Выбираюсь из бурелома на тропинку, где молодая женщина на санках катает с горки сына. «Мужчина, вы что-то ищете?», - спрашивает она. «Детство», - отвечаю я.

Я иду по когда-то такому крутому и такому огненно-рыжему косогору. С упорством Сизифа карабкаюсь по нему вверх. Там в вышине над горою в синем небе порхают и кружатся партии нарядных щеглят и изумрудных чижей. «Пицинь-пицинь-аулинь!»

А внизу за моей спиной у подножья запорошённая мукой или снегом, стоит моя мама и верный друг Махнуша, и Лёня Пузатый Милиционер (который почти что Монтигомо), Юра Климов, Серёга Ляца и женщина, которая спасла мне жизнь… И ещё кто-то, ещё кто-то, и кто-то ещё... Кто уже почти невиден в быстро опускающихся снежных сумерках. А я всё иду, всё карабкаюсь. Моряки не сдаются!

Нажмите для увеличения. Картина Валентина Губарева.
Картина Валентина Губарева

Картина Валентина Губарева

Сидорохин Сашка

9 февраля, 2017 года


Скажи свое слово о любимом городе!

Вы можете отправить свой текст, напечатав его в поле "Примечание", либо  прикрепив файл с текстом.


* Поле, обязательное для заполнения

CAPTCHA